Право палача

Эстас Мачеха

Клавдия старалась не слушать досужих разговоров. Собственные мысли затягивали её в тёмную трясину. «Если бы передо мной выставили в ряд всех без исключения мужчин, до которых можно добраться, кто бы был мне милее? Нет, никто из вельмож. Претенциозные, пресные и холодные. Облачённые в снобизм, галуны и одеколоны. Мой учитель музыки сгодился бы. Хелонцу даже разрешалось кричать на меня, все ведь знают, что южане темпераментны. Он давно уехал. Кто может быть похож на него? О, нет… О, нет! Однако…».

На ум пришёл молодой человек,

которого она видела каждый день, но это был сущий помойный кот. Тем не менее, думать о нём было приятно. Даже чересчур. Конюх, вечно угрюмый и нервный, не вышел ни трудолюбием, ни статью, ни манерами. Нечто страстно-злое таилось в его лице, бросало вызов. Если бы можно было спустить его с цепи, предоставить любые удовольствия, спровоцировать, как далеко он зашёл бы? Отец с матерью говорили и говорили о Ное Сангреале, расхваливали его на все лады, а мысли Клавдии упорно стремились в противоположную сторону, к темноволосому батраку.

— Он замечательно играет на флейте и фортепиано. А осанка! — отец поднял указательный палец, отмечая важность изгибов спины заморыша.

«Грязное животное!»

— А как чисто поёт тенором! Контролирует голос на самых высоких нотах.

«Наверное, пьян с самого рассвета или похмельный», — Клавдия свела дрожащие колени. В битве с разумом её тело стремительно проигрывало.

— Родители очень любят его, мальчик послушный и ласковый.

«Весь пропитанный конским потом и облепленный пылью, он смеет иногда на меня бесстыдно пялиться».

— Клавдия! Какой у тебя мечтательный вид! — хитро улыбнулась мать.

«Скотина! Мужик! Отребье!» — кричала под сводом черепа плоть. Без ненависти или отвращения, лишь приветствуя.

Ещё немного, и десертная ложка выпала бы из пальцев, предательски звякнув. Клавдия собралась с духом и, нацепив гримасу смиренности, спросила:

— Маменька, я уже закончила завтракать. Могу я проведать своего Гермеса, чтобы не опоздать в церковь?

— Беги, моя радость.

И она побежала со всех ног в конюшню, боясь упустить дикое настроение, захватившее её и раздувавшее горн безумной смелости. То, о чём много писали в запрещённых книгах, оказалось правдой: пуще всего свободой пахло насилие, не испорченное никакой моралью. Мораль же, полная боли, слёз и унижений, существовала для других.

***

— Я ничего не видел. В случае вопросов. Но мейстер может наказать за подобный тет-а-тет, — скрипнул голос подмастерья, появившегося у очага как призрак.

— Премного благодарен вам, мадам! Мсье Каспар, я принесу из погреба молока и яиц— проговорил Тиль и выскочил за дверь.

— Вроде бы образованный человек, а осёл невозможный, — потёр лоб Каспар.

Закинув на плечо полотенце, он вынул лук из корзины и принялся его чистить. Клавдия изумилась тому, как неуместно смотрится за стряпнёй этот мрачный маг.

— Так это вы готовите нам завтраки и ужины?

— Нет, их приносит под дверь святой

Пётр.

— Почему еда у всех разная? Мне бы хотелось заслужить яйцо.

— Дело не в заслугах, — покосился Каспар, — Каждый должен питаться согласно возрасту, образу жизни и сезону. Если желаете яйцо, то оно у вас в кармане, так сказать. Я счёл, что состояние вашего желудка испорчено банкетами, но кажется, вы в отличной форме. Язвенник вчерашнего бега с препятствиями в виде трупов не выдержал бы. О Тиле такого не скажешь. Алкогольная бессонница в восемнадцать лет… м-да. Куда это вы так пристально смотрите?

— Второй день не могу вспомнить, что за монашеский орден носит такие кожаные пояса и ходит без подрясников.

— Понятия не имею, я ведь не монах. Эту старую рясу подарил мне аббат. Клянусь, ничего удобнее я в жизни не носил. Ради неё даже обет бы дал, но из трёх пунктов у меня нет проблем лишь с нестяжательством. А вы что, в этой маске спали?

— Да. Я к ней привыкла. И очень боюсь всяких болезней.

— Вам, верно, нелегко. Хотите сходить сегодня проверить один из домов? Беспокоиться не о чем, это не чума, иначе уже подняли бы панику. Мне нужен помощник. Больше десяти су дать не смогу, но вчера вы заработали два ливра и рекомендую этому порадоваться. Остальные сегодня без работы.

— Отчего бы и не сходить?

— В таком случае, дождёмся полудня. Мне нужно перебрать лекарства и привести в порядок инструментарий.

Погожий осенний день ознаменовался появлением на рынке преобразившейся Томасин. Этот боевой галеон, юбки-паруса которого раздувал ветер, величественно плыл сквозь толпу оборванцев, лишь иногда распихивая их локтями. У стены трактира, где пролегал его фарватер, дрогнуло алое перо шляпки. Путана брезгливо повела плечами, на которых рдели свежие ссадины:

— Ну и корова!

— Шлюха! — не теряя ни достоинства, ни безмятежной улыбки приветствовала Тома.

Впереди её ждала милая гавань рыбного прилавка.

Манёвр удался. Ошеломлённая успехом, она влетела в лекарню, где готовились к выходу Каспар и Клавдия. От её поступи закачались привязанные к балкам пучки трав, задрожали в углах паутинки. Живой ещё угорь мучительно подобрал хвост, когда его сжали в кулаке и победоносно потрясли им в воздухе.

— Купила! Пьер на меня так посмотрел! И сделал скидку! И ещё сказал, что у меня на лице какая-то грязь!

— Не оценил мою мушку? Дворняга, — скривилась Клавдия.

— Томасин! Оказывается, у тебя золотые волосы! — удивился Кас. — Я влюблён!

Он закатил глаза, прижав к груди пучок полыни. Работница смущенно потупилась.

Мейстер, высунувшийся на шум из своего угла, строго посмотрел на Тому:

— Помнишь, мы были с тобой на сложных родах?

— Угу.

— Женщина промучилась шесть часов, после чего мне пришлось рассечь её чрево, чтобы спасти ребёнка. Она не выжила.

— Угу.