Предатель

Волос Андрей Германович

Все оказалось чрезвычайно просто. Когда прошло сердцебиение, пропасти и обрывы стали постепенно туманиться, покрываться не то пылью, не то инеем, не то еще каким-то непрозрачным веществом. Пространство мало-помалу затянулось и снова стало таким, как раньше, — гладким и твердым, и в любую его точку снова можно было без опаски ставить ногу. Покровы помутнели, приняли свой прежний вид, птичка спрятала за ними шестерню, торчавшую из самой глотки, облака свободно потекли по голубому осеннему небу, то и дело хмурящемуся для мелкого дождя, и вообще все стало разрозненным, хаотичным, бессистемным, каким и должно быть. Люди тронулись и пошли по своим делам, управляемые собственной волей…

Но это было позже.

Сам

новобранец отнесся к делу с идиотской, даже какой-то демонстративной легкомысленностью: дескать, ничего страшного, все ходят — и он пойдет, отец служил — и он послужит; он же не виноват, что в Суриковском нет военной кафедры; была бы кафедра, так и разговоров никаких, но в Суриковском кафедры отродясь не было, так что придется послужить солдатом, отдать долг; и вообще, если смотреть на вещи честно, то непонятно, почему все отдают, а он должен менжеваться и искать отмазки; с высшим образованием художников если и берут, то на год, это правда, но ведь он, к сожалению, диплома не получил: выгнали с пятого курса после того, как комсомольскому горлану-главарю прилюдно съездил по морде, да так удачно, что едва дело не завели; в общем, два года отбухает, и дело с концом. С чего взяли, что его направят именно туда, совершенно необязательно; честно сказать, он в Азии никогда не был, с удовольствием обозрел бы тамошние горы и пустыни, для художника — бесценный опыт, ну да сам проситься не станет, можно погодить, не то время; а страна большая, почему бы не прокатиться в Сибирь или на Дальний Восток, там иных красот хватает, карандаш всегда с собой, было бы только время наброски делать… И опять о своих больничных завоеваниях: о набросках, о полотнах, о гравюрах, будь они неладны! Большое дело эти гравюры, чтобы из-за них башки лишаться!..

Злясь и нервничая, Бронников думал о нем беспрестанно. Взросло выглядит — а как мало при этом соображает. Понятно: по молодости лет и сама жизнь не имеет цены, как не имеет цены солнце или небо. Жизнь выглядит столь же ослепительно великой, нескончаемой; из этого бездонного колодца можно черпать всегда — и всегда так же много и жадно, как сейчас. Лишь когда на той заурядной фаянсовой миске, которой, оказывается, была твоя утлая жизнь, накопится достаточное количество щербин и трещин, она станет дорогой, единственной, близкой…

Как растолковать, убедить?.. Дошло до того, что к нему вернулась неприятная привычка вести мысленные диалоги, выступая в них и от себя, и от Артема; давно такого не было — с тех пор как с Кирой они расставались… и с гадом Семен Семенычем тетешкались. Из утомительных, несмотря на свою воображаемость, споров Бронников, разумеется, всегда выходил победителем: аргументы его были неопровержимы, логика тверда и пронзительна, и только занудством призрачного Артема можно было объяснить, что им никак не удавалось прийти к согласию (натуральный Артем занудой не был, а мыслимый бессовестно нудил и кочевряжился, заставляя снова и снова возвращаться на прежние круги).

А при последней попытке увещеваний и вовсе ответил жестко, аж резануло: все, хватит! Мол, не суетись, Гера: судьбу не надо испытывать, судьба сама, если надо, вывезет, а если упрется — то хоть как перекрутись, а угодишь в самое пекло. Не будем трясти деревьев, а то как даст шишкой по голове! Хорошо? Ну хватит тебе, не обижайся… договорились? Кривая вывезет.

Как же, кривая! На той кривой цинк и привезут… Умник чертов.

Бронников освирепел, но виду не подал. Если на то дело пошло, то и ладно: нам известности не нужно. Мы можем и втемную.

Вообразил все выгоды этого положения (даже привкус чего-то сладкого ощутил: Пьеро машет ручками, злится, являет себя, настаивает на своем; да вот жаль не знает, бедняга, что и ручки его, и ножки, и головенка-тыковка, и язычок его балаболящий упрямый — все управляется черным

дядькой в ослепительно белых перчатках).

Упоительно успокоился и позвонил Шелепе.

Всегда так было, еще со студенчества. Помыкаешься, помыкаешься, потом звонишь Шелепе. Или просто заходишь. Прежде они жили рядом. Уж если Шелепа не посодействует — тогда все, сливай воду. Шелепа и по пустяку мог помочь, но по пустякам Бронников его не дергал. Последний раз — когда с его помощью Бронникова вопреки всему через полгода после больнички сняли с учета в психиатрическом диспансере. И даже не очень дорого вышло. Теперь вот это.

Шелепа долго перхал в телефонную трубку, бранил американов, выдумавших проклятое зелье — табак.

— Что ты хочешь, — сказал Бронников. — Известное дело: империалисты.

— Собаки, — сказал Шелепа. — Руки бы им оторвать. Как сам-то?

— Лифтером служу, — легко сказал Бронников.

— Ага, — не удивился Шелепа. — Какие дела?

Выслушав и поворчав насчет того, что по приятным поводам его никто никогда не беспокоит, прохрипел недовольно, что дело, в сущности, пустяковое, гроша ломаного не стоит; и лучше всего было бы Бронникову выкинуть все это из головы, не напрягать свои немногочисленные извилины и никому не морочить голову.

— Он кто тебе?

— Ну… племянник.

— А с чего ты взял, что его туда?

— Не знаю, — сознался Бронников. — Так, на всякий случай. Не можешь?

— Ох и баламут, — буркнул Шелепа. — То-то и оно, что не знаешь. Вечно у тебя какая-нибудь фигня. Жил бы себе спокойно…

— Что делать, — сказал Бронников.

— Есть, конечно, кое-какие концы, — сообщил после непродолжительного раздумья Шелепа. — Можно потянуть за веревочки.

— Потяни, — попросил Бронников. — Бутылка с меня.

— Ишь ты — потяни, бутылка, — заворчал Шелепа — Бутылкой не отделаешься. И что тянуть без толку. Надо номер команды знать. Я эту процедуру подсек когда-то. Дело должно закрутиться. Они же не могут вынуть его из одной команды и переставить в другую, пока он еще ни в какую не попал. Правильно?

— Подожди, — сказал Бронников. — Какие команды, ему же не в футбол играть!

— Ага, футбол! — захрипел Шелепа. — Хоккей!..

Бранясь и перхая, с той одновременно терпеливой и презрительной интонацией, с которой всегда излагал вещи, сами собой, на его взгляд, разумеющиеся, описал вкратце механику. Призывников сбивают в команды. Так называется у армейских — команда. Да, как в футболе. Все попавшие в одну команду окажутся там, куда команда эта будет направлена. Если туда, значит, именно там и окажутся. Команды формируются некоторым более или менее произвольным образом. Произволом человека, который непосредственно этим занимается. Сидит там, короче говоря, некий икс. Перекладывает дела с одной полочки на другую. Всегда может одно взять и переложить еще раз. Туда или сюда. Одно туда, другое сюда. Куда захочет, в сущности. Сам он ничего конкретного не хочет. Ему все равно. Для него все эти Петровы и Сидоровы на одно лицо. Цвета картона. Но если дернуть за веревочку, он может поинтересоваться тем или иным человечком из массы безликих Петровых и Сидоровых. И положить его дельце на нужную полку.

— Поэтому ты позвони, когда выяснится команда, — сказал Шелепа.

— Как же она выяснится, подожди, — забеспокоился Бронников.

— Вызовут его на комиссию, — объяснил Шелепа. — Тогда же, скорее всего, и скажут. Не скажут — отдельная история. В общем, ты мне сразу звони, будем узнавать, что к чему. Ну привет, а то ко мне тут люди пришли.

— Какие люди? — спросил ободренный Бронников. — Какие люди к тебе, старому бандюге, могут приходить? И откуда ты только все знаешь?

Шелепа задумался на несколько секунд.