Приглашение в Ад
Шрифт:
– Мы решили, что ей холодно. Она так замерзла.
Вадим шагнул к сидящей, легонько прикоснулся к кисти. И сразу ощутил холод. Тот самый, что ни с чем не спутаешь. Мысленно отметил знакомую странность – никакого тлена и никакого запаха. Боря, помнится, пытался этим заниматься и тоже ничего не понял. Что-то вроде самопроизвольной мумификации. Серный компонент в коже и мышцах, восковая пленка. А откуда и почему – неизвестно.
Смущенно обернувшись и стараясь не встречаться с Роландом взглядом, Вадим прислушался к доносящемуся из прохода разудалому чавканью.
– Это моя сестренка, –
– Вот как? – выпрямившись, Дымов медленно прошел на кухню. Сестра Роланда, чудо лет трех-четырех, весело поедала из тарелки какую-то мучнистую бурду. Очень походило на то, что мальцы предусмотрели все заранее – и возможные сборы, и дальнюю дорогу. Кормил сестренку Роланд явно впрок – может быть, самым последним.
– Мы домой поедем, да? – глаза девочки встретились с глазами Вадима и тут же заискрились весельем. В отличие от брата, она еще не понимала, что происходит, гостей не боялась, от каши, простоватой и неумелой, получала истинное наслаждение.
– Домой, – буркнул Роланд, протискиваясь мимо Вадима. – Собирайся.
– Чем-нибудь помочь, Роланд?
– Нет, я справлюсь.
В этом Вадим не сомневался. Малец был на редкость самостоятелен. Во всяком случае с одежонкой девочки он управился довольно умело. Сидя на табурете, сестра болтала ногами, а брат терпеливо застегивал на ней многочисленные пуговки, поочередно ловя непоседливые ступни, натягивая на них салатного цвета сандалики.
– А шушек нам там дадут? – встрепенулась вдруг девочка.
– Дадут. Обязательно дадут.
– И шупу, да?
– И супу… – Вадим немало уже перевидал осиротевших детей. Какая-то особенная несправедливость чувствовалась в их пришибленных наивных вопросах. А самое жуткое заключалось в том, что к этому невозможно было привыкнуть.
Когда покидали квартиру, девочка обернулась и помахала женщине в кресле.
– Пока, пока, мама!
У Вадима засаднило горло.
– Мама к нам еще приедет. – Буркнул Роланд. – Попозже.
– И она не будет молчать, да?
– Нет, не будет.
Голова девочки беспрерывно крутилась. Одних уверений брата ей было недостаточно. Поймав на себе ее вопрошающий взгляд, Вадим не слишком искренне подтвердил:
– Ну, конечно, приедет. И обязательно расскажет какую-нибудь сказку.
В подъезде им пришлось перешагивать через грибные наросты. Из какой-то неряшливой щели высунулась гигантская мокрица, тут же юркнула обратно.
– Ой!.. – девочка боязливо поджала ноги, повиснув на руках Лебедя и Вадима, тут же звонко расхохоталась. – Какая усатая!
Роланд сумрачно шагал сзади. В руках он нес узелок, в который собрал все, что посчитал необходимым.
Наверное, ЕЙ было легко с ними, – подумал Вадим, а в следующую секунду они вышли из мертвого дома, которому уже через час или два суждено будет пылать под керосиновыми струями огнеметов. Умершие лежали здесь чуть ли не в каждой второй квартире. Эти двое – были единственными, кого удалось обнаружить Лебедю. И снова дети, между прочим! А отчего, почему? Должно быть, взрослое население угодило в особый черный список. В очередь на тот свет детей отчего-то не пропускали…
Древняя
Хуже нет, чем бороться с болью один на один, будучи прижатым к стене, без малейшей надежды на спасение. Бессилие удесятеряет боль. Оттого, должно быть, и мечтали древние воины о смерти в бою – с мечом в руках. Так было проще. Один ослепляющий миг – и все. Никаких пыток, никаких мучительных отсрочек. В смерть тоже можно нырнуть, как в воду, боль же – совершенно иная среда. В ней вязнешь постепенно, с удручающей неторопливостью погружаясь в булькающее мессиво миллиметрами жизни. Именно в этой временной протяженности и заключается самое ужасное. Тяжесть настоящего и полная неопределенность будущего. Потому и начинаешь желать конца. Какого угодно, лишь бы поскорее.
Впрочем, и эти рассуждения грешили условностью. Кто вообще установил, в каком состоянии мы обязаны жить? Может быть, состояние боли – норма? Ведь привыкаешь к мысли о будущей своей кончине, кончине родных, близких, кончине всего мира со всеми его красотами, загадками и причудами. Стало быть, отсрочка тоже может быть утешением. Трение рождает мозоль, постоянство неприятного – привычку! Терпимость, конформизм, лояльность и бездна прочих синонимов. Ведь надо как-то жить! Значит, надо оправдывать формы бытия, оправдывать боль.
Артур продолжал жить – в этом не было сомнений. И главным тому доказательством являлись его муки. Больно, значит, жив. Значит, есть еще чему болеть. Совесть тоже ноет только у действительно живых. У покойников все обычно спокойно.
Он не спасался и не боролся. Он был распят. Боль, костистая и высокая, склонившись над ним, облизывала поверженного шершавым языком, снимая кожу, выедая плоть. А может, и не Боль это была, а Смерть. И Артур видел – словно со стороны, как вены его вздуваются и темнеют, готовясь лопнуть, как темные струйки бегут из ушей, опоясывая затылок. Черные пиявки, облепившие тело, судорожно сжимались и вытягивались, высасывая из него жизнь, взамен впрыскивая нечто свое – ядовитое, едкое, заставляя сердце перхать и останавливаться. Часовая бомба отстукивала роковые секунды, но взрыва не по-прежнему происходило. Агония затягивалась. Сбиваясь с ритма, давясь порциями дегтя, жизнь продолжала в нем биться и пульсировать.