Приглашение в Ад

Щупов Андрей Олегович

– Мы шли и били, мы шли и ваивали! Они лижали, они в крави лижали!..

– Замечательный парень… – пробормотал Дымов. Сейчас он ощущал некоторую растерянность. В самом деле, его по праву считали первым защитником музея, всем и каждому он готов был доказывать, что город живет единственно детьми, что дети – это последний шанс и последний банковский вклад людей. Для него это превратилось в своеобразную религию, в оправдание собственных дел, может быть, даже собственной жизни. По отклику людей он видел, что и их обуревают те же порывы. Детский аргумент казался самым весомым и обсуждению как-будто не подлежал. И тем не менее, снабжая музей продуктами, мебелью,

кучей прочих мелочей, взглянуть поближе на то, что происходит внутри Вадим как-то не удосуживался. И вот, наконец, удосужился и ахнул. Правда как обычно оказалась более неудобоваримой и колючей.

Усмехнувшись на его кислую мину, Ганисян весело сказал:

– Педагогика – это, Вадим, наука наук! Темный лес и ребус из ребусов. Сколько мам, воспитателей и учителей, столько и разных рецептов. Я уж давно это сообразил. Никаких единых концепций нет, не было и не будет… Скажу откровенно, воспитать ребенка от начала и до конца способен только гений. Ну, а поскольку с гениями у нас дела всегда обстояли неважно, то стоит ли удивляться реалиям.

– Ну, катай же! – проскулил карапуз, и колени умолкшего Ганисяна вновь пришли в движение. Вздрыгивая ногами и подбрасывая парнишку, он старательно изображал игривого коня. Позабыв угрозу о «жубе», карапуз истошно завопил, вцепившись изо всех сил в брючину воспитателя. Мимо его головы просвистел кубик. Вадим так и не заметил, кто это кинул. Во всяком случае не кровожадный Павел. Углядев, что место его занято, он бросил своих солдатиков и метнулся к столу. По счастью, малолетний художник был на стреме и с ревом шарахнулся к Ганисяну.

– А че он меня, дядь Ганя!..

– Павел! – предупреждающе крикнул воспитатель.

Презрительно сплюнув, Павел смерил хныкающего паренька холодным взглядом.

– Ладно, ладно, трус! Я тебя потом как-нибудь… Иголочкой.

– А ты? Ты не трус? – повинуясь внезапному порыву, Вадим шагнул к любителю иголок.

Нехорошая гримаска исказила детское личико. Это и было ответом взрослому.

– Значит, не трус? А если закружу тебя? По-настоящему? Неужели не закричишь?

Мальчуган покорно дал поднять себя в воздух. У Вадима заломило простреленное плечо, но, превозмогая боль, он закружил мальчика. Быстрее и быстрее… Павел широко раскрыл глаза, но молчал. Он даже не делал попытки ухватиться за руки Вадима. Что-то было не так в его поведении, не получалось того, чего желал добиться Вадим. Ни крика, ни уханья, ни восторга. Только широко распахнутые напряженные глазенки, непримиримо встречающие набегающий воздух.

Плечо стянуло огненным жгутом, и Вадим сдался. Опустив Павла, пробормотал:

– Действительно, не трус…

Павел вскинул на него нагловатый взор, однако промолчал. Чем-то поведение Вадима, по-видимому, его тоже озадачило. А потом глаза паренька переметнулись за спину гостя и замерли. Что-то дрогнуло в лице Павла, и, почуяв неладное, Вадим обернулся.

– Дяденька, хотите я вам плечо полечу?

Тоненький голосок, не сомневающаяся интонация. Вопрос для проформы… Может, оттого и промолчал Павел?

– Это и есть наша Элиза, – тихо сказал Ганисян. В голосе его послышалась некая печальная торжественность.

Элиза. Элиза Дулитл или как там ее?… Дымов ошарашенно сморгнул. В дверях стоял Роланд, а за руку его держала маленькая старушка. Старушка в полном смысле этого слова – с детскими пропорциями, детским голоском, но сгорбленная, с пятнистой морщинистой кожей, помятыми впавшими щеками и редкими седыми волосенками на голове. Даже глаза у Элизы были водянистого цвета, какие-то безмерно уставшие,

хотя… Вадим сразу понял, что смотрят они в самую душу. Тот самый рентген, перед которым бессмысленно прятаться и вилять. Ему стало вдруг ясно, что все о нем эта странная девочка-старушка знает, может быть, даже лучше его самого.

– Что бы я без нее делал, Вадим, – Ганисян говорил все с той же торжественной строгостью. – Элиза у нас и бунтарей усмиряет, и врачует помаленьку.

– Она действительно способна вылечить мое плечо?

– А что? Вполне возможно. Она многое умеет.

– Что ж, тогда я не против попробовать. – Вадим улыбнулся Роланду, мельком подивившись его серьезной сосредоточенности.

– Здравствуйте, – Роланд приблизился к нему мелкими шажочками, по-взрослому пожал руку. И тут же отступил в сторону, словно давая место Элизе, без спора признавая ее первенство. Вадиму показалось, что и остальные дети притихли. На Элизу глядели с теплыми улыбками, с каким-то чисто детским обожанием. Ему стало любопытно взглянуть на Павла, но тот куда-то пропал.

– Садитесь, – девочка-старушка кивнула на стул. Дымов подчинился. Дряблая ее ручка коснулась запястья взрослого, и жаркая волна прокатилась по руке, по всему телу Вадима, наполняя каким-то забытым теплом и покоем. Это действительно было НЕЧТО. Кудесников узнают сразу, и, подобно детям, Вадим моментально признал Элизу, ее силу и старшинство.

Кто-то из ребятишек поставил за его спиной табурет, и Элиза тяжело взобралась на него, сравнявшись с Вадимом ростом. Пальцы ее, не отыскивая, тронули свежий шов – след недавнего пулевого ранения.

– Спи-и!..

Голос долетел словно издалека. Вадим так и не понял, кто это говорит – Элиза или кто другой, но команда оказала свое действие. Молочный туман заполнил голову, глаза сами собой закрылись, а от рубца искристыми ящерками вширь побежали язычки огня.

– Ты устал, ты на пороге…

Это снова говорила она.

– И сегодня ты потеряешь одного друга, но найдешь другого.

Он внимал, как ребенок внимает вечерней сказке.

– А, заболев, пойдешь туда, куда не заползают даже самые злые змеи…

Голос напоминал шелест ветра. Перед внутренним зрением Вадима промелькнула болотистая унылая равнина, чахлые ветви кустов, дымка испарений. И тотчас за картиной болота он вновь увидел комнату, в которой сидел, замершую у стены группу детей и неторопливо движущиеся старческие ручки Элизы. По спине, по затылку, по ноющему плечу. Впрочем… Уже и не ноющему. Девочка высасывала из него боль, гасила ее невидимой энергией. И там, где касались спины подушечки пальцев, мгновенно вскипал пузырек гноя и исчезал. Кожа Дымова явственно вздрагивала и шевелилась, тесня уродливую коросту шрама. Зуд нарастал, становился невыносимым, но дремотный жар продолжал сковывать тело, не позволял двигаться. И Вадим видел себя коброй, покачивающейся под наплывом мелодичных волн, видел свою кожу на плече – ожившую, смуглую, без единого пятнышка. Раны нет и не было. А было блаженство и чувство восхищения от возможности созерцать свое длинное змеиное тело – кусочек за кусочком до самого хвоста. А чуть дальше, у горизонта, невзрачной бороздой виднелись трубы заводов, стены зданий, купола бункеров и дворцов. Шлейф смрадного дыма на горизонте и караваны бредущих в никуда людей. То, что именовалось некогда цивилизацией… И тут же вдруг всплыло лицо Лебедя – умиротворенное, спящее – почему-то среди облаков. А Элиза вновь гладила и успокаивала Дымова, согревала спину. И он не отбрыкивался. Он готов был внимать каждому ее жесту и слову…