Приглашение в Ад
Шрифт:
– Да я и не спешил особенно. – Вадим смутился. – Но кое-какие делишки, конечно, есть.
– Тогда пошли…
Они поднялись.
– Плечо-то болит?
– Есть немного, но попривык.
– Да уж… Привыкаем ко всему на свете.
Дети, возившиеся в дорожной пыли, из грязи и глиняного мессива лепили странные сооружения – то ли рыцарские замки, то ли высотные дома. Пришлось шагать внимательнее, задирая ноги, чтобы, не дай Бог, не разрушить какое-нибудь из архитектурных творений. Ганисян, менее проворный и гибкий, одну из построек все-таки зацепил каблуком.
– Ты знаешь, а ведь я их временами боюсь. Разные они, Вадик. И ничего не прощают. То обнимают, льнут, а то такими волчатами смотрят – прямо не подходи. Да ты сам сейчас увидишь.
– Что именно?
– Не что, а кого. Роланд-то твой тоже в группу непутевых угодил. Сестренка его – прелесть, а вот он не прост.
– Странно, мне показалось, отличный парень.
– Это он со взрослыми отличный. И с сестрой своей. А вот со сверстниками взрывается. Пожалуй, с Элизой одной и сошелся.
– Что еще за Элиза?
– С ней я тебя тоже познакомлю. Удивительная девочка! Не пожалеешь!..
Шпингалета в кепке, по всей видимости, только-только научили вязать банты, и он вязал их всюду, куда только дотягивались его крохотные ручонки. Веревочки, вязочки, тесемки – все шло в дело. У мальчугана, расположившегося за широким столом, занятие было более изощренное – настолько изощренное, что до Вадима не сразу дошло, чем же занимается юный воспитанник Ганисяна. Неожиданный приход гостя временно прервал застольное развлечение, и, поправив на носу по-стрекозиному большие очки, мальчуган внимательно взглянул на Вадима. На журнальном столике перед ним лежали обрезки старых газет, ножницы и карандаши. Пальцы малолетки были перепачканы свинцовым шрифтом, и такие же темные пятна красовались на носу, на лбу и щеках. Вадим недоуменно покосился на газетные вырезки. Фотографии чиновников, генералов и президентов. Зачем они ему?… Сортируя газетные фото, мальчуган рисовал на некоторых из них крестики и складывал в аккуратные стопки.
– Знаете, для чего я это делаю? – упредил он вопрос Дымова.
– Для чего?
– А вот для чего! – довольная усмешка изогнула губы парнишки. Ткнув пальцем в присевшего на диван Ганисяна, малец зычно выкрикнул: – Он тоже знает! И сердится. А я все равно делаю!.. Хотите посмотреть? Я покажу.
– Усы, небось, подрисовываешь?
Пренебрежительно хмыкнув, мальчуган проворно выхватил из нагрудного кармана иголку и прицельно воткнул в глаз изображенного на снимке человека. Втыкая, захрипел, изображая стон умирающего.
– Во, как ему больно!
Вадим растерянно оглянулся на Ганисяна.
– Зачем же так?… – выдавил он из себя. Хотел улыбнуться, но не смог. Губы враз одеревянели. А вот мальчишка улыбался самым восторженным образом.
– Он ведь свинья, не человек. Свиньям надо выкалывать глаза, чтобы они ходили по кругу и качали воду. От этого всем будет только польза. А с глазами
Вадим машинально кивнул.
– Ну и вот… А я их наказываю. Зато этих не трогаю, – одну из стопок мальчуган отодвинул в сторону. – Потому что эти уже люди. Я их по ноздрям отличаю. – Мальчишка прищурился. – А ты умеешь отличать? Или всех подряд убиваешь?
– Павел! – строго предупредил Ганисян. – Угомонись!
– А вот и не буду! – с вызовом отозвался Павел. Голосина у него оказался что надо. И тотчас рядом с маленьким палачом вынырнула косолапая фигурка, сипловатым баском заблажила.
– Жаткнись! А то жуб выбью!
Павел юрко отскочил в сторону, все так же весело завертел перед собой иглой.
– А я тебя иголочкой! Потом, когда все заснут…
– Павел! – рявкнул Ганисян. – Ты же обещал! Знаешь, как называют тех, кто не держит обещание? – повернувшись к Вадиму, он коротко пояснил, кивая на косолапого: – А это у нас Семен, добровольный дежурный. Очень не любит, когда кричат.
– Тре-пло! Тре-пло! – тем временем подхватил косолапый Семен. Преданно обратив к Ганисяну конопатое личико, сообщил: – Мы уже с ним дрались сегодня. Я победил.
– Ага, победил-крокодил. Я вот потом подкрадусь и иголочкой…
– А я тебе жуб выбью!..
– Сейчас – что! – зашептал Ганисян. – Посмотрел бы ты на него месяц назад. Воспитателей до истерик доводил. – Чуть что, за ножи, за вилки хватался. А ведь есть экземпляры и похлеще.
Вадим заметил, что место Павла за столиком занял другой паренек. Шрам пересекал юное личико от виска до нижней губы, но, в отличие от Павла, этот обрабатывал газетные фотоснимки вполне классическим образом – карандашом пририсовывая рога, бороды и синяки. Изображенных в полный рост он обвешивал пулеметными лентами и ремнями, за спиной помещал ствол ружья, за пояс вставлял пиратского вида саблю.
– Хуже всего, когда кто-нибудь проносит сюда оружие.
– А что, и такое бывает?
– Уже несколько раз, но слава Богу пока обходилось без стрельбы. – Лицо Ганисяна внезапно приняло плутоватое выражение. Из-за спины к нему подкрадывался перепачканный акварелью карапуз.
– Ну-ка, ну-ка!..
С разочарованием убедившись, что обнаружен, карапуз в открытую подскочил к Ганисяну, кулаками забарабанил воспитателя по худым коленям.
– Катать будешь?
– Да уж придется, – усадив карапуза на колени, Ганисян со вздохом поинтересовался: – Тебе ровненькую дорожку или с ухабами?
– С геволюцией! – завопил карапуз.
– Жуб выбью! – тут же долетело из гущи вошкающихся на полу детей. Там возили по ковру пластмассовые машинки, из кубиков сооружали стены с бойницами. Кипела солдатиковая война, и тот же Павел за перекладины стульев нитками подвешивал офицеров и рядовых, всадников вместе с лошадьми, минометчиков и пушкарей. Чуть отползая в сторону, откровенно любовался покачивающейся гирляндой. Раскрасневшись от усердия, что-то вполголоса напевал. Мелодия показалась Вадиму знакомой, а вот слова Павел, похоже, придумывал сам.