Пробоина: Гвардеец
Шрифт:
На открытом поле ты — превосходная мишень для любой плюющейся твари, а ведь, говорят, бывают и такие… Ты лёгкая добыча для любого затаившегося снежка, ведь любой солдат знает, как они любят притворяться мёртвыми.
И в особенности ты желанная цель для Вывертышей, невидимых для безлуней. Идёт солдат, идёт, и вдруг, разорванный на клочки, исчезает в пасти неведомой хрени.
При этом маги, которые их прекрасно видят, сидеть с солдатами в окопах желанием не горят. А ведь раньше, рассказывают, с этим было строже, но теперь считается, что у армии достаточно
Крик Грозного выбил из моих мозгов траурную жвачку:
— Бегом!
Перехватив шашку поудобнее, он первым вылетел из окопа и побежал вниз с пригорка ко второй линии. Мы, переглянувшись с Максом, замерли лишь на мгновение — и тут же припустили следом. Честно, я потом так и не вспомнил, как умудрился вылезти со всем обвесом из окопа.
Когда мы достигли ближнего рубежа, все оставшиеся там в живых бойцы выкарабкивались из своих окопов и уже вместе с нами перебегали к самому переднему краю второй линии.
Вонючий дым с низины волокло к нам, и ветер то ли помогал нам, прикрывая, то ли наоборот хотел залезть гарью нам в лёгкие.
Из груди рвётся хриплое дыхание, на плечах качаются тяжёлые ленты, и кажется, что вот сейчас ноги подкосятся… ну вот сейчас… Тем более, из-за слёз на глазах ни хрена не видно… Но нет, ноги продолжают бежать. Если меня так шатает, то как Макс-то со своей дурой бежит?!
Линия передних окопов, то и дело появляющаяся в разрывах дымного облака, приближалась медленно, как во сне. Мне кажется, тишина над низиной оглушала меня даже больше, чем те взрывы от большого калибра.
Хрипы и топот. Наши хрипы и наш топот… Нет, ещё я слышу рёв, он доносится из дыма за окопами. Надрывный такой, не очень-то похожий на рычание… Скорее всего, это крики раненых тварей.
Сколько я не ждал, а край окопа приблизился совсем неожиданно, и я едва не свернул себе шею пулеметными лентами, ныряя вниз. А потом…
— Сгинь моя луна! — выдавил из себя побледневший Макс.
Все наши спрыгивали в окоп и сразу же замирали, даже забыв дышать, хотя только что хрипели, как загнанные лошади. Железистый запах крови, вдруг пробившийся в нос сквозь гарь и пыль, невозможно было вдохнуть. Некоторые, не выдержав, сразу стали изрыгать на стенку траншеи содержимое желудка.
С ужасом мы смотрели на лежащие на дне окопа тела. В траншеях и стрелковых ячейках лежали пацаны… Безжизненными куклами… Частями кукол… Они валялись, изодранные когтями и клыками…
Еще молодые, наши с Сапроном сверстники, которым не повезло быть простыми стрелками. Мертвыми, стеклянными глазами они смотрели на нас, словно осуждая за то, что мы не смогли вовремя их прикрыть.
И все умерли с оружием в руках, отбиваясь до последнего. Куски и тела снежков лежали тут же.
Я стоял, не зная и не понимая, что должен делать. Ну нельзя же вот так! Какая грёбаная тварь придумала эти Вертуны?! По какому праву…
— Чего встали?!
Я вздрогнул, когда в окоп спрыгнул бывший вахмистр и врезал мне по спине:
— Что, прорыв никогда не видели?!
Мои ноги рванули быстрее мысли, словно они слушались не мою
— Бегом! Сейчас вас также покрошат, если пулемета на передке не будет!
При этой новости у меня будто бы прибавилось сил. Этот окоп хоть и относился к первой линии, но был, так сказать, задним. А нам же теперь вылезать и тащиться ещё и на передний.
— Давай, Максон, тащим, — быстро придя в чувство, я ухватился за края деревянной стенки, что укрепляла земляной вал бруствера и вскарабкался наверх, сразу подавая руку товарищу.
Самые передние окопы было плохо видно, дым оттуда едва относился ветром, да я лишний раз туда и не смотрел, пытаясь вытянуть тяжеленного Макса с его тяжеленным пулемётом.
С подсадкой от Михайлова наш пулеметчик все-таки смог выбраться из траншеи. Правда, дальше было не легче, потому пришлось аккуратно перешагивать и нырять через ряды колючей проволоки и кольев.
Это выродки Вертуна безмозглые, им можно переть прямо на заграждения и погибать, заваливая своими телами всё поле… А нам, простым солдатам, приходилось мучиться и до своих же позиций добираться, выгибаясь во всех мыслимых и немыслимых позах.
Наше продвижение сильно замедлилось, и пока мы прошли двадцать метров до передового опорного пункта, то окончательно выдохлись. Благо что пацаны там смогли встретить и принять пулемет, помогая его окопать прямо по центру.
Контуженный сразу назначил нам сектор обстрела, который мы должны были контролировать. Так что пока Макс привыкал водить оружие из стороны в сторону на новой позиции, я быстро прошелся по траншее, собирая с тел павших товарищей пулеметные ленты. Хотя это был передовой окоп, сюда пришёлся основной удар, и найти целое тело было той ещё проблемой. Но от мертвецов уже не мутило, тем более, я выполнял чёткий приказ.
Здесь стояли в основном ветераны, прекрасно знавшие, как вести бой, поэтому многие встретили снежков в рукопашную, едва лавина тварей прорвалась. У кого-то были дубинки с шипами, у кого-то кастеты, кто-то вообще отбивался ножом.
Окопный рукопашный бой — страшная вещь. Нас в караульной роте, конечно, обучали простым ударам, но я понял тогда только то, что в окопе нет разницы, как и куда ты бьешь.
Нет никаких правил. Никто не считает очки за попадания, как в детских играх. Можно сорок раз бить снежка ножом в живот, но если монстр останется жив, он тебя загрызет… Поэтому главное для солдата — выжить.
— Све-е-ет любимых очей, — едва слышно застонал Михайлов, нервно оглядываясь и запрыгивая в окоп. — Ви-и-ижу сквозь сотни ночей! Мы льем алую кро-о-о-вь… За страну, за Луну, за любо-о-овь. Подними магострел, не робей, бьем тварей, спасаем людей. За свет любимых очей, что виден сквозь сотню ночей!
Я покосился на Михайлова, усмехнувшись уголком рта. Песенку эту я знал, и раньше не любил. Но этот певец её так хорошо поправил, убрав из текста ненавистных Лунных, что я и сам чуть не начал подпевать.