Прорицатель
Шрифт:
И действительно, всё это чрезвычайно забавно. Прав был Пиарт, когда говорил о преимуществах служения Академии: лучше стены, лучше самые высокие стены, чем эта невыносимая боль.
— Я согласен, — выдавил он, отсмеявшись. Кнеша безмолвно наблюдал за ним, склонив голову набок. — Будь ты проклят, я согласен. Но договор на моих условиях.
ЭПИЛОГ
Они встретились так, будто ничего особенного не случилось. Мей просто зашёл в ту самую каморку, где они беседовали накануне его отбытия, и произошло это тоже
— Наконец-то!.. Так долго никаких вестей. Мы все волновались.
— Что Кнеша? — отрывисто спросил один из мужчин — хмурый, с шеей как у быка.
— Сворачивает лагерь, — сказал Мей.
Трудно описать, какая буря поднялась в хижине после этого заявления. Заговорили почти все разом; недоверчиво качали головами, всплёскивали руками, засыпали Мея вопросами и уточнениями, хлопали его по плечу; самые впечатлительные бросились обнимать друг друга, как если бы одержали дюжину блистательных побед.
Молчал только Бенедикт. Они долго смотрели друг на друга, и Мею тоже не хотелось ничего говорить. Он не видел никого, кроме человека напротив в окружении каких-то смутных теней и всполохов; не слышал ничего, кроме тишины. За прошедший день для него минула вечность, и не одна; что-то страшное грохотало и ревело у него в груди. Он стоял здесь, целый и невредимый, преуспевший в переговорах с опасным противником, спасший, может быть, тысячи жизней — и был выпит, иссушен, истерзан в кровь.
Бенедикт угадал его желание и отослал всех, приказав пока не разглашать новость. Как только полотнище, прикрывавшее вход, опустилось за последним из выходящих, Мей привалился к стене — он не был в силах стоять, чувствовал, что подкашиваются ноги.
— Как Нери?
— Спит... Воды? Вина? — предложил Бенедикт.
— Нет, — Мей устало потёр переносицу. — Вам, наверное, интересно, как я этого добился. И чего хотел Кнеша. И о чём мы говорили. И кто я такой.
— Да. Но я не тороплю. Ты... Вы можете и позже...
— Не могу. Я расскажу сейчас — или не расскажу никогда.
— Тогда пойдёмте на воздух, — севшим голосом сказал Бенедикт; он заметно побледнел. Они вышли и прошлись немного вниз по холму; небо было багровым, каким-то скалящимся. В лагере затихало вялое шевеление.
И Мей стал рассказывать. Говорил он действительно долго и часто останавливался, чтобы перевести дыхание, но слова подбирать не пришлось — они приходили сами, будто когда-то заученные наизусть. Он говорил и сам поражался спокойствию своего тона. Бенедикт слушал и казался равнодушным; но, когда Мей закончил, у него как-то подозрительно блестели глаза.
— Я понял почти сразу, — тихо произнёс он. — Я представить не мог, что это случится вообще. А тем более — вот так.
— Да. Я тоже.
— Я виноват перед тобой.
— Нет.
— Виноват. Если можешь, прости меня, Мей. Я очень любил... люблю твою мать. И не было дня, когда я не хотел бы полюбить тебя тоже.
Мей сглотнул и попытался улыбнуться.
— Что ж... Прошлое не
— Моя вина в том, что ты несчастен. Не будь меня, ты родился бы без Дара.
— Не будь Вас, родился бы не я.
Они помолчали. Темнело. Мей понимал, что Бенедикт... что отец хочет обнять его — и не решается, но не делал ни шага навстречу. Почему-то это было выше его сил.
Он столько раз представлял эту встречу — в разных вариантах, с разными подробностями. А теперь предпочёл бы, чтобы её не было.
— Я нашёл Вас и теперь не могу остаться в Рагнарате, — проговорил он, глядя, как зажигаются огни вниз по склону — точно распускаются ночные цветы. — А Вы не можете уйти. Мы с Кнешей заключили договор: теперь я должен увести его за собой. Тогда Вы сможете восстановить страну.
— Сын... — взволнованно начал Бенедикт, и Мей вздрогнул.
— Не надо. Мы оба знаем, что нет другого выхода. Ваше место здесь. А моё... — он чуть не впал в новый приступ нервного хохота, подумав об этом. — Моё теперь рядом с Кнешей. Ему был нужен только мой Дар. Всё просто.
— Ты не должен был... Не обязан взваливать на себя такое бремя. Оно не твоё. Что ты сделал?
— Заставил его пройти один обряд — довольно древний и сложный, потому меня так долго и не было... Вы слышали об Узах Альвеох?
У Бенедикта вырвался стон.
— Не говори, что ты решился на это!.. Безумец! Вам никогда не разрушить эту магию.
— Я знаю, — Мей дотронулся до горла, которое всё ещё жгло — к нему будто незадолго до того приложили горячий воск. — Она и сейчас во мне; нам даже нельзя надолго разлучаться.
— Это вечная, непреодолимая связь, Мей, во всех мирах и эпохах. А ты связал себя с человеком, которого ненавидишь. Теперь каждую его боль ты будешь чувствовать как свою... Что же ты наделал?
— А у меня был выбор?... Зато теперь он никогда не будет грозить Рагнарату — или чему-то ещё. Он обезврежен.
— Ценой твоей жизни.
— Я жив.
— О Мей, такой жизни я не желаю и Кнеше!..
— Значит, оно того стоило, — Мей вздохнул, окидывая прощальным взглядом лагерь и потемневшие небеса. — Я буду знать, что в безопасности Вы... И Нери. Пожалуйста, берегите её. Я не очень-то разобрался в вашей политической ситуации, но, кажется, Вам правда следует взять её в жёны и сделать рагнарой. Уверен, любой народ мечтал бы о таких правителях.
— Мей, — с усилием сказал Бенедикт, — я заметил... Я видел, как вы смотрите друг на друга...
— Не надо.
— Но я не хочу, чтобы ты думал...
— Не надо, прошу Вас. Это бессмысленно, и я должен уйти, — он помолчал, набираясь решимости. — Просто укажите мне ближайший портал, и я уйду вместе с Кнешей.
— Мей...
— Нет.
— Мне так жаль.
— Мне тоже, — Мей запустил за пазуху руку — она плохо слушалась — и выудил свёрток шёлка из Города-во-Льдах, который, непонятно зачем, сохранил и по пути к Бенедикту достал из своего узелка. — Передайте это ей. Скажите — на память... о Лесе. Или просто на память.