Прощайте, серебристые дожди...

Бикчентаев Анвер Гадеевич

— Представляю. С тем и расползлись.

От солнца шла такая теплынь, даже не знаешь, от чего больше взмок, от пота или болотной жижи.

Комиссар взял правее, а Мишка пополз левее и чуть позади. Ему ведь приказано страховать комиссара. А значит, гляди в оба! Не зевай, одним словом.

До домика оставалось совсем немного, когда Мишка, скосив глаз на ближайший пень, чуть не вскрикнул. А, опомнившись, тихо свистнул…

— Там вроде кто-то лежит. Вон под тем пеньком, — кивнул.

— Бери на мушку дверь.

Любимов

ползал, как ящерица, хотя и был длиннющий: ноги в одних кустарниках, а голова уже в других. Он пополз к пню, но тут же вернулся.

— Убитый! — прошептал он. — При нем никаких документов, только вот этот пистолет. Не нравится мне такая обстановочка. Вот что, твоя задача прежняя. А я рискну пробраться, в дом.

Любимов рывком сорвался с места, согнувшись, пробежал несколько шагов и, прильнув к стене домика, вытянулся во весь свой рост. Осторожненько толкнув дверь, кивнул помощнику: дескать, мотай сюда!

Они вошли в дом, и Мишку-поваренка даже в жар бросило. Перед ними в луже крови лежал Туманов, а рядом, спиной к двери, стоял Азат Байгужин, направив карабин на какую-то женщину. Та стояла лицом к стенке, поэтому видеть их не могла.

— Что тут происходит? — окликнул комиссар.

Азат вздрогнул и мгновенно направил карабин на вошедших.

— Ты чего, своих не узнаешь! — завопил Мишка, хотя и сам едва узнал Азата: лицо у друга было какое-то застывшее, а взгляд — отсутствующий.

— Байгужин, что тут произошло? — спросил комиссар.

Байгужин молчал.

— Кто убил Туманова?

Азат словно не узнавал их, хотя и глядел во все глаза.

— Азат, это я, Мишка! — И поваренок громко всхлипнул.

Ну-ка перестань! — прикрикнул Любимов. Байгужин продолжал безучастно смотреть на них.

— Запоздали мы с тобой, Миша, — вздохнул Любимов и стянул с головы пилотку.

ЧЕРНОМОРДЫЕ ОВЧАРКИ

«Значит, женщина связана с немцами. Нужно скорее уходить отсюда, — размышлял Любимов. — Лишь бы фрицы не успели перерезать пути отхода, дали бы перейти большак. А там, там мы будем почти, что у себя дома…»

Над могилой Туманова все постояли молча, не стреляли, хотя Туманов и заслуживал всяческих воинских почестей.

Затем комиссар отозвал в сторону Мишку и сказал:

— Байгужина я освобождаю от охраны, сам видишь, не в себе он. Порядок следования будет такой: ты за ведущего, за тобой Байгужин, а за той сатаной иду я сам. Не собьешься с пути?

— Средь белого дня да сбиться!

— Так что валяй!

…На обратном пути опять усердно работали локтями и коленями. Мишка старался держаться самого короткого пути, чтобы выйти к тому кряжистому дубу, под которым сидел партизанский пулеметчик, ну тот самый, которого угощали махоркой.

Вторым полз Азат Байгужин. Он как будто немного очухался. Однако всю дорогу помалкивал.

Про

ту сатану Мишке и думать не хотелось, а думал. Как могла стать предательницей такая красивая женщина? «Может, Азат что-то перепутал и с перепугу на нее напустился? — размышлял он. — Встретил бы ее где-нибудь на дороге или в лесу, ни за что не стал бы опасаться!»

Женщину допросить не успели. Пока хоронили ротного да собрались в путь-дорогу, немало времени прошло. Ей завязали рот платком, чтобы не посмела пикнуть. Руки, однако, связали так, чтобы самостоятельно могла передвигаться, а ноги не опутали, иначе пришлось бы тянуть ее за собой.

А комиссар знай поторапливал.

Ребята и так старались изо всех сил. Но сказывалось лесное питание, совсем не курортное. Коленки их дрожали, как струны, глаза от усердия готовы были вылезти из орбит.

Пленница не отставала. Знала, в чьи руки попала, терпела.

С ходу форсировать большак не удалось. По нему шел конный обоз. Пока не минула опасность, комиссар сторожил пленницу, нацелив на нее пистолет. Иначе было нельзя. Любая промашка могла привести партизан к гибели: в обозе раз в десять было больше фашистов, чем их, разведчиков.

Лишь, после того как обоз скрылся за поворотом, партизаны одним броском перемахнули большак.

— Ребятушки, поживее! — поторапливал то и дело Любимов.

До опушки оставалось с полкилометра, когда на дороге затарахтели немецкие мотоциклы. Фашисты нагрянули на пяти машинах, и на каждой из них было по два человека и по одной овчарке в коляске.

Сперва Любимов думал, что карателям до них никакого дела нет, промчатся мимо. Но фашисты притормозили машины там, где разведчики только что перебрались через большак, и повернули к дому лесника.

— Ого, куда курс взяли! — прошептал Любимов.

Свернуть-то фрицы свернули с большака, да не тут-то было! На жиже да на густой траве машины дружно забуксовали. Первая коляска, наверное командирская, тут же опрокинулась, а вторая врезалась в кустарник.

Пока фашисты поднимали первую машину и ставили ее на колеса, прошло порядочное время. Но все же его было мало, чтобы разведчики смогли далеко уползти.

Фашисты, оставив караульного возле машин, кинулись на опушку леса, держа на поводке нетерпеливо заливающихся овчарок.

От визга и воя собак у ребят кровь стыла в жилах.

Ползти дальше не имело смысла. И партизаны развернулись и залегли лицом к противнику, чтобы достойно встретить врага.

— Где наша не пропадала! — бодрился Мишка. — Разделаем сейчас фрицев под орех!

Овчарки, как только взяли след, опрометью кинулись через большак. На партизан неслись освобожденные от поводков, широкогрудые, рослые псы. За ними бежали фашисты, стреляя на ходу, подбадривая себя громкими криками.

— Ишь ты, обрадовались! — усмехнулся Любимов. — Нехай покричат. Мы их одним махом скосим…