Проститутка Дева
Шрифт:
– Там у них Атлантический, – поправил Барлей.
– Ух ты! Он какие вещи знает, – изумилась Шапо. – Может, мы его недооценили?
– Наша главное достоинство не здесь, – Барлей показал себе на лоб. – А здесь, – и он перевел указательный палец себе на гульфик.
– Ну, если деньги будут, то тоже приезжай в Бразилию, – лениво зевая и не прикрывая при этом рта, сказала Нежка.
– Точно, – кивнула Шапо. – Негритянку-бразильянку себе отхватишь.
– Не, – замотал головой Барлей. – Я лучше на
– Ты – и бизнесмен? – хмыкнула Шапо.
– А что? – воинственно выпятив грудь, переспросил Барлей. – Не похож, что ли, на бизнесмена?
– Как моя бабушка говорила, хозяйство вести – это не мудями трясти, – смерив глазками собеседника, фыркнула Шапо. – А ты, Барлей, не обижайся, но ты парень без мозгов, тебе даже до Волка и то далеко, не то что до Бабаса нашего, где тебе приз заработать? Тебе ни одна девчонка у нас не даст!
Как ни странно, Барлей не обиделся, а наоборот, вдруг рассмеявшись, хлопнул себя по колену и громко спросил, обращаясь ко всем присутствующим:
– А если я вместо девчонки, Бабаса вашего трахну или Волка? Сколько мне денег спонсоры из "До-До" отвалят? А?
Девчонки засмеялись.
Нежка громко и заливисто, а Шапо хмыкнула пару-тройку раз.
– Или если я буду сам себя трахать каждую ночь? – Барлей увлеченно принялся развивать тему. – Сколько мне дадут эти итальянцы из "Бель-Эттона" и из "До-До"?
Если за каждый раз по триста баксов, то я готов по три раза за ночь!
– И тебе не стыдно? – изобразив невинное личико, спросила Шапо.
– А ты думаешь кто-то всерьез здесь верит в то, что вы тут все девочки? – вопросом ответил Барлей.
На третьей камере загорелась красная лампочка.
Надо было поворачиваться лицами к работающей камере.
И одному из участников шоу, чей черед по договоренности наступал, предстояло переодеться в новую тряпочку от "Бель-Эттона".
На этот раз это была Шапо.
Она лениво потянулась, выгнула спинку…
Уже знала, что режиссер сейчас возьмет крупный план.
Потянулась и принялась стягивать с себя свитерок, оставаясь в черном лифчике с кружавчиками…
– А мне девчонки с маленькими титечками больше нравятся, – сказал Барлей, оборачиваясь к Шапо. – Так что давай, выходи за меня, я тебя любить буду, а Нежка пускай себе едет в Бразилию к неграм, родит там от кого-нибудь футболиста для ЦСКА…
Шапо встала перед Барлеем, и, делая жевательные движения челюстями, стала пристально глядеть на него, все еще держа в руках не надетую покуда обновку от "Бель-Эттона".
– Любить меня будешь? – переспросила Шапо.
– Буду, – кивнул Барлей.
Шапо лихо села к Барлею на колени, расставив ноги и лицом к нему.
– Ну! –
Барлей положил руки на чашечки ее черного лифчика.
– Но-но! Не трогать! – прикрикнула Шапо, шлепнув Барлея по рукам.
– А как же любить? – удивленно спросил Барлей.
– Глазками, глазками люби, – ответила Шапо и часто-часто заморгала длинными ресницами, а потом так же легко, как и села, вспорхнула с Барлеевых коленок.
– Вот и пойми вас, девок! – буркнул Барлей. – Чего вам надо?
– Денег и любви, – назидательно заключила Шапо. – Потому что нет денег – нет любви, как финны говорят, кюрпа сесси, йола раха…
3.
Выдержки из дневника участницы риэлити-шоу "Последняя девственница" Русалочки.
Как можно сохранить внутреннюю чистоту в условиях абсолютной нравственной разнузданности окружающего пространства?
Я не знаю!
Может, в этом и есть непознанный доселе секрет спасения?
Причем не только личного спасения, но общего спасения, потому что спасаясь, человек дает надежду другим.
Я шла сюда, чтобы спасти папу.
А теперь я хочу спасти Ивана.
Он мне рассказал о своей болезни.
Иначе, чем болезнью, я как будущий врач, как медик, эту его привязанность к старой, взрослой женщине назвать не могу.
Это болезнь.
Он бедный и несчастный больной.
Как он мог быть с женщиной, которая вдвое старше его?
Ему девятнадцать, а ей тридцать восемь!
Она ровесница моей мамы.
Когда я спросила его, "как он мог", Иван ответил мне, что для девушек это, мол, нормально, если первый мужчина на двадцать лет старше, когда невесте, к примеру, девятнадцать, а жениху тридцать восемь… Но это же совсем другое дело! Да, я признаюсь сама себе, да, и у меня были мечты, и у меня были желания. Но я с ними справилась, я преодолела. Я сама себе приказала: все это ерунда. Грязь и ерунда!
А Иван все не унимался, он пристал ко мне, он воспользовался моей слабостью, и я сказала ему, зачем пришла на это шоу, и сказала про папу.
И вот Иван мне выдал по полной программе, у меня-де к отцу скрытая, в латентной форме сексуальная привязанность…
Я врезала ему по физиономии.
Он извинился.
Но потом я поняла, что это он не со зла и не от дурных мыслей.
Это он от того, что ему самому необходимо разобраться в себе.
В своей собственной болезни. В своей собственной губящей его страсти. Того рода болезненной страсти, что так прекрасно описал врач Сомерсет Моэм… И так прекрасно назвал свой этот труд о такого рода болезни – "Бремя страстей человеческих".