Противостояние
Шрифт:
— Когда-то она принадлежала общине баптистов в Вудсвилле, — сказал Бэйтмен, разворачивая скатерть. — Теперь она моя. Не думаю, что баптисты очень без нее страдают. Теперь они все дома, у Христа за пазухой. Во всяком случае, баптисты Вудсвилля. Коджак, не наступай на скатерть. Контролируй свое поведение — никогда не забывай об этом, Коджак. Не хотите ли перейти через дорогу и умыться, мистер Редман?
— Зовите меня просто Стью.
— О'кей.
Они спустились с обочины и умылись холодной, чистой водой. Вниз по течению от них лакал воду Коджак. Во встрече с этим человеком было что-то приятное и правильное.
Весело лая,
Икра ему не очень понравилась — вкус как у холодной заливной рыбы. Но у Бэйтмена оказались также пепперони, салями, две банки сардин, несколько слегка лежалых яблок и большая коробка прессованных плиток инжира. Прессованный инжир прекрасно действует на кишечник, — сказал Бэйтмен. Кишечник Стью не доставлял ему никаких проблем с тех пор, как он выбрался из Стовингтона и отправился в путь пешком, но прессованный инжир все равно ему понравился.
Во время еды Бэйтмен сказал Стью, что он был доцентом социологии в Вудсвилльском колледже.
— Вудсвилль, — сказал он Стью, — это небольшой городок в шести милях по дороге отсюда.
Жена Бэйтмена умерла шесть лет назад. Детей у них не было. Большинство коллег не желали иметь с ним дело, и желание это он искренне разделял.
— Они думали, что я чокнутый, — сказал он. — Высокая вероятность их правоты тем не менее не могла улучшить наши отношения.
Эпидемию супергриппа он воспринял с подобающим хладнокровием, так как наконец-то у него появилась возможность оставить работу и рисовать целыми днями, как он всегда мечтал.
Деля десерт (торт Сары Ли) на две части и вручая Стью его половину на бумажной тарелочке, он сказал:
— Я ужасный художник, ужасный. Но я просто сказал самому себе, что никто сейчас на всей земле не рисует пейзажи лучше Глендона Пеквода Бэйтмена. Дешевый эгоистический трюк, но я сам его придумал.
— Коджак и раньше был вашей собакой?
— Нет — это было бы уж слишком удивительное совпадение, не правда ли? Я думаю, Коджак принадлежал кому-то из городских жителей. Я встретил его случайно, но так как я не знал его клички, то мне пришлось окрестить его снова. Он, похоже, не возражает. Извините меня, Стью, я на минутку.
Он перебежал трусцой через дорогу, и Стью услышал плеск воды. Вскоре он появился снова, и его брючины были закатаны до колен. В каждой руке он держал по мокрой упаковке из шести банок нарангансеттского пива.
— Надо было выпить за едой. Как глупо, что я забыл.
— Сейчас тоже неплохо, — сказал Стью, вытаскивая банку из упаковки. — Спасибо.
Они открыли пиво, и Бэйтмен поднял свою банку.
— За нас, Стью. Пусть дни наши будут счастливыми, пусть все желания наши будут удовлетворены, и пусть наши задницы не болят или болят не сильно.
— Аминь. — Они чокнулись банками и начали пить. Глотнув, Стью подумал, что никогда до этого момента вкус пива не казался ему таким приятным, и что, возможно, никогда в будущем это ощущение не повторится.
— Вы не слишком-то многословны, — сказал Бэйтмен. — Я надеюсь, что вы не думаете, будто я, так сказать, пускаюсь в пляс на могиле мира?
— Нет, — сказал Стью.
— Я был предубежден против мира, — сказал Бэйтмен. — Я свободно это признаю. Мир в последней четверти двадцатого столетия
На протяжении трех последних десятилетий каждого столетия появляются религиозные маньяки, которые с цифрами в руках начинают доказывать, что близится очередной Армагеддон. Такие люди, разумеется, существуют всегда, но к концу столетия их ряды начинают расти… и очень многие начинают принимать их всерьез. Появляются монстры. Гун Аттила, Чингиз Хан, Джек Потрошитель, Лиззи Борден. В наше время, если угодно, это были Чарльз Мэнсон, Ричард Спек, Тед Банди. Коллеги с еще большим воображением, чем у меня, предположили, что в конце каждого столетия Западному Человеку необходимо слабительное, так чтобы он мог предстать перед следующим столетием очищенным и исполненным нового оптимизма. В данном же случае нам поставили суперклизму, и если подумать, то это выглядит совершенно разумно. В конце концов, мы приближаемся не только к концу века, но и к концу тысячелетия.
Бэйтмен выдержал паузу.
— Похоже, я все-таки пустился в пляс на могиле мира. Еще пива?
Стью взял еще одну банку и подумал о том, что сказал Бэйтмен.
— Это еще не конец, — сказал он после паузы. — Во всяком случае, мне так не кажется. Просто… переменка между уроками.
— Довольно точно. Хорошо сказано. Если вы не возражаете, я, пожалуй, вернусь к своей картине.
— Валяйте.
— Вы видели других собак? — спросил Бэйтмен в тот момент, когда на дороге возник радостно скачущий Коджак.
— Нет.
— И я не видел. Одного человека я все-таки увидел, но Коджак, похоже, единственный представитель своего вида.
— Раз жив он, то должны быть и другие.
— Не очень-то научное утверждение, — добродушно сказал Бэйтмен. — Покажите мне вторую собаку, предпочтительнее суку, и я поверю, что где-то бегает еще и третья. Но выводить из факта существования одной собаки тот факт, что существует вторая, едва ли справедливо.
— Я видел коров, — произнес Стью задумчиво.
— Коровы — да, и еще олени. Но лошади все подохли.
— Это правда, — согласился Стью. По пути он видел несколько лошадиных трупов. — Но почему это так?
— Ни малейшего представления. Все мы дышим примерно одинаковым способом. А это, похоже, прежде всего заболевание дыхательных путей. Но нет ли здесь какого-нибудь другого фактора? Люди, собаки и лошади заболевают. Коровы и олени — нет. Крысы, похоже, исчезли ненадолго, но сейчас появились снова. — Бэйтмен яростно смешивал краски на палитре. — Повсюду кошки, прямо чума, и насколько я могу видеть, жизнь насекомых ни в чем не изменилась. Конечно, небольшие промахи человечества редко оказывают на них влияние, да и комар, заболевший гриппом, — слишком уж нелепо звучит Ни в чем не просматривается явной закономерности. Это какое-то безумие.