Проводница
Шрифт:
Ольга смяла подушку, сунула под нее голову и крепко прижала к ушам, словно от этого крики и плач, звучащие внутри нее, могли стихнуть. Она вспоминала, что сказал ей на прощание Никита, как посмотрел, как стоял в окружении бородачей на станции Тоннельная… И к ее великому ужасу и смятению, все, абсолютно все доказывало то, что ее чудовищная догадка верна.
Надо найти Никиту. Надо потребовать от него объяснений. Пусть прямо скажет, что они с Пилкой везли в своем вагоне. В конце концов, они имеют право знать!
Да, прямо с утра надо спросить
Нет… завтра не получится… Она ведь Корешку обещала приехать в интернат. Он ждет… Значит, поиски Никиты придется отложить.
Корешок, конечно, торчал у окна. Ольга прекрасно помнила, что из этого окошка рядом с изолятором хорошо видно дорогу от станции. Она сама столько простояла, прижавшись носом к пыльному окну, в ожидании матери, что каждый поворот этой дороги помнила наизусть. Сначала видна асфальтовая полоска шоссе, потом от нее отделяется тропинка, ныряет в овраг, выныривает наверх рядом с трансформаторной будкой, прячется за кустами дикой ежевики-ажины, а потом долго петляет по лужайке перед входом в интернат.
Сердце сжалось. Вот и Корешок теперь так же… А кому как не ей знать, как горько смотреть вот так целыми днями, в то время как других детей внизу в вестибюле уже пичкают домашними сладостями приехавшие родители… Правильно она сделала, что приехала. Обещания надо выполнять, хоть тресни. Особенно если они касаются Корешка.
Он увидел ее издали, замахал, запрыгал у грязного окошка, а через несколько минут (ровно столько, чтоб торопливо пересчитать ногами выщербленные ступени лестницы) выскочил из дверей интерната и помчался ей навстречу.
Она подхватила его на руки, а он поджал ноги, повис в воздухе, пока она его кружила, и счастливо повизгивал, словно щенок, внезапно обретший хозяина.
Хороша бы она была, если б отправилась разыскивать Никиту! Корешок так и проторчал бы тогда целый день, с пустой надеждой глядя на дорогу… А она и так едва сумела уговорить его пожить в интернате еще хоть полгода. Удивительно, какой он некомпанейский, как не хочет жить коммуной, как стремится под материнское крылышко. Она ведь была совсем не такой.
Нет, конечно, ей тоже хотелось домой и хотелось, чтоб приехала мать, чтоб взяла на каникулы, а не ссылалась на то, что надо деньги зарабатывать. Но чтобы вот так мучительно скучать, чтоб сохнуть от тоски буквально физически — такого Ольга за собой не помнила.
И как же жаль было отвозить Корешка после летней свободы опять под строгий контроль в ненавистный ему интернат… Он покорно дремал в рабочем поезде, привалившись к ее плечу, потом покорно плелся рядом по этой самой дороге от станции. И Ольга почувствовала, как он весь напрягся и подобрался внутренне, когда из-за поворота показалось грязно-розовое двухэтажное здание интерната.
А потом, в вестибюле, когда она торопливо целовала его на прощание, он изо всех
Теперь он был абсолютно счастлив. Глаза распахнуты, тонкие загорелые руки накрепко сплелись вокруг Ольгиной шеи. Совсем близко стала видна замазанная зеленкой свежая ссадина на локте.
— Мам, ты надолго? Ты сегодня не уедешь? Ты же обещала… Мам, а ты меня отпросишь в посадку шашлыки делать?
Корешок обрушил на нее сразу тысячу вопросов, а Ольга только улыбалась в ответ. Потом осторожно опустила сына на землю.
— Пойдем, я тебя у директрисы отпрошу. Я мясо для шашлыков привезла. И кроссовки тебе купила, сейчас померяешь.
— А ты останешься на ночь? Останешься? — заглядывал в глаза Корешок. — Ты говорила, что костер будем вечером жечь.
Действительно, обещала, чего только она ему не наговорила, лишь бы прекратить истерику, когда перед первым сентября везла его в интернат. И как теперь сказать, что ей надо вернуться обратно, чтобы успеть до поездки разыскать Никиту? Какое Корешку дело до ее мужиков? Он считает себя единственным мужчиной в ее жизни.
Он так смотрит, он так ждет ее ответа, что губы сами собой выговаривают совсем не то, что она собиралась сказать:
— Да, Кореш. Останусь. Все в силе.
И его радостный вопль тут же огласил окрестности.
Никита был неуловим. Мишка Збаринов не знал его адреса, но примерно мог указать, в каких дворах находится Никитин дом.
Ольга обошла все дворы, в каждом расспрашивала о нем, но тщетно. Не может быть, чтоб никто из соседей не знал такого видного парня, как Никита. Может, Мишка что-то напутал?
Он назвал еще кафешку на центральном перекрестке, бильярдную около рынка, автосервис на окраине, и Ольга прилежно обошла все эти места, где мог появиться Никита.
В кафешке смазливая официанточка окинула ее цепким ревнивым взглядом и поджала губки, буркнула что-то неопределенное, а потом отрезала:
— Я вам, девушка, не справочное бюро.
«Наверное, у нее тоже что-то было с Никитой, — неприязненно подумала Ольга. — Ишь как меня всю глазами обшарила…» Честно говоря, она совсем не одобрила Никитин выбор. Девочка была юная, глуповатая, с нахальными глазами и ярко накрашенными губами. Из-за алой помады казалось, что рот у нее перепачкан кровью, как у вампира. Глаза были тоже густо обведены карандашом и в три слоя намазаны тушью. Умой такую, и у нее «лица не останется». «И ноги коротковаты», — мстительно подумала Ольга, выходя из кафешки на улицу.