Провокатор
Шрифт:
– Чего он хочет?
– слюнявила чужие уши Аида.
– Спрашивает, что тобой движет, - объяснил я.
– Что-что!
– хохотала страстная и любвеобильная.
– Любовь! Сейчас он узнает русскую любовь на унитазе, ха-ха!
Последнее, что я успел заметить: у восхитительной жены моего друга Бонапарта зад был задаст, как у стандартного памятника вождю мирового пролетариата.
В центре городка у ДК "Химик" на первый взгляд проходили военные маневры. В ночь били армейские прожекторы. Площадь была запружена паникующим населением и воинскими подразделениями.
– Сограждане! Соблюдайте дисциплину. Дисциплина - мать порядка. Наша армия - наша защита. Через несколько минут на Химзавод отправляется спецкоманда, которая ликвидирует ЧП! Все слухи отставить! Слухи - на руку врагу. Тот, кто будет распространять их, будет наказан по законам военного времени...
С ревом на площадь въехал бронетранспортер. Щеголеватый майор в полевой форме окинул площадь рекогносцированным взором, затем легко прыгнул с брони:
– Черт-те что!
– Что?
– подбегал отставник.
– Балаган. Доложите обстановку!
Площадь бурлила осадным положением, жгли костры, кто-то из старшего поколения воодушевленно затянул:
– Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой!
– И вся площадь эту песню поддержала - песня сплачивала и звала на подвиг.
Когда мы с Алькой жили, то отец казался нам очень геройским человеком, способным совершить подвиг во имя всего человечества. Особенно такое чувство возникало в минуты его возвращения со стрельбища. Оно находилось у моря, и оттуда часто доносились раскаты грома, похожие на дождевые.
Приезжал отец в бронетранспортерной коробке. Пылевой лязгающий смерч наступал на сады и частные домики, на вечер и закат, на тишину и смиренность. Отцу нравилось пугать мирное население приморского поселка механизированным бронтозавром. Потом смерч удалялся - и по кирпичной дорожке вышагивал бравый офицер СА в полевой форме.
Нам с Алькой казалось, что мы защищены им, как никто в этом мире. И вечером засыпали как убитые, с неосознанной верой в прекрасный, неменяющийся мир. Но однажды уже сквозь сон я услышал отцовский зевок и косноязычный говор:
– ...а этот... с этого ласточкина гнезда... того, удавился... ну этот, Борис Абрамыч... Не знаю, проворовался, наверное... А-а-а. А-а-а-а-а, завтра воскресенье... хорошшшо...
Утром я проснулся и ощутил беспокойство, не понимая причины его. И уже позже, когда мир изменился, понял, что в новое утро меня забеспокоила мысль: разве человек не вечен? Неужели я больше не увижу стремительного свободного полета между ажурными столиками блистательного Бориса Абрамыча? Но почему? Почему? Почему человек не вечен?.. И только сейчас я знаю ответ: лакей не может быть вечен.
У ворот секретного Объекта тормозит лимузин, в нем двое - Ник и Николь. Недоуменно глазеют на автомобильную "галошу", насаженную на металлический кол ворот.
– Страна чудес, - наконец говорит Ник.
– У меня есть "магнум", - шепчет Николь.
Журналист
– Служебный, - уточняет его спутница, не понимая причины такого красноречивого взгляда.
– Булыжник лучше.
– Что?
– Как говорят русские: кто с мечом к ним пойдет, - открывает дверцу и включает видеокамеру, - тому секир-башка.
По скоростной трассе, освещая мощными фарами путь, несся военный грузовик. В кузове, накрытом брезентовым тентом, тряслись бойцы химических войск. Некоторые, нарушая устав и безопасность, украдкой курили, стащив, разумеется, с юных лиц проклятые противогазы. В кабине с водителем-первогодком находился щеголеватый майор. Скорость убаюкивала, офицер клевал носом, как вдруг тормоза панически заскрипели и командир хлопнулся лбом о лобовое стекло:
– Ты что, болван?
– А-а-а, - ответил первогодок, тускнея лицом, как после ипритной атаки.
– Чтоб тебя...
– И офицер осекся: метрах в десяти возвышался странный человек. Человек, не человек? Памятник, не памятник? Свет фар четко и рельефно вырывал из ночи грубые, но знакомые черты лица.
Однако не это было самое удивительное и страшное. Идол сделал навстречу машине вполне осознанный и твердый шаг. Он был живой, этот бетонно-шлаковый болван.
– Мать моя родина!
– просипел майор и скомандовал визгливым фальцетом: - Задний ход, задний ход, задний ход!
Увы, приказ не мог быть выполнен: водитель-первогодок, покинув кабину, удирал во весь дух по удобному для такого холерического бега шоссе, удивив, между прочим, не только командира, но и своих товарищей по оружию, которые все продолжали беспечно сидеть под брезентом.
Между тем истукан неотвратимо, точно ночной кошмар, приближался к транспортному военному средству. Майор, паникуя, пытался завести мотор мотор давился кислородом.
– А-а-а!
– завопил офицер, вжимая голову в плечи: на капот опускалась огромная заштукатуренная грубая рука. Если то, что обрушивалось, можно было назвать рукой. Скорее всего длань.
Она зацепила грузовик и, будто игрушку, развернула в сторону степи и над ее просторами пророкотало:
– Даешь революцию!
Грузовик покатился под откос. Наконец мотор взревел, и машина по кочкам, ухабам и рытвинам... В кузове шало прыгали бойцы. Они орали, как сумасшедшие, сорвав противогазы и отмахиваясь ими от каменного чудовища с добрым прищуром глаза. Оживший же памятник Вождю смотрел им вслед и, кажется, улыбался.
По секретной территории Объекта неприкаянно бродили двое. Они безуспешно толкались в дверь Поста, заглядывали в окна и уже было решили уйти несолоно хлебавши, когда дикий вопль остановил их:
– Стой! Стрелять буду!
Кажется, кричал человек и, кажется, из пристроечки. Переглянувшись, журналист и его спутница метнулись на крыльцо.
– Эй, откройте, пожалуйста, - миролюбиво попросил Ник.
– Нас послал Загоруйко.
– Это я тебя сейчас куда пошлю!
– вопил невидимый Ванечка.
– Кто такие? Агенты НАТО?