Провокатор
Шрифт:
От костра неприметно отделилась женская тень - это была тень Николь. Девушка юркнула к лимузину, приоткрыв дверцу, потянула на себя спортивную сумку. И спиной почувствовала стороннее присутствие. Осторожно скосила глаза: в темноте угадывалась подозрительная фигура человека - и что-то в ней было противоестественное.
Профессиональное движение девичьей руки, и свет фар вырывает из ночи эту фигуру, мазанную в дешевую "золотую" краску, которой обычно красят памятники для их идейной авантажности.
Маленький полутораметровый человечек делает шаг к автомобилю, хитроватая и мертвая усмешка искажает
– А-а-а!
– кричит Николь и, вырвав руку из сумки, швыряет булыжник; тот точно попадает в шлакоблочный лоб болвана.
Поврежденный истукан пропадает в ночи, а на крик девушки от костра бегут люди, обступают ее, волнуются:
– Что случилось, родненькая?.. Померещилось?.. Нам бы дожить до рассвета... Кошмары во сне и наяву...
Николь от пережитого утыкается в атлетическую грудь Ника. Все возвращаются под защиту костра, а двое остаются под мерцающими звездами.
– Ну, кто обидел храбрую девочку?
– Твой булыжник меня спас. От объятий памятника.
– Булыжник?
– Не притворяйся. Утопил в речке собственность разведки? Ая-яй!
– Булыжник - лучшее оружие против болванов.
– И все это не сон?
– Что?
– Эти болваны.
– Не сон, но мы их победим.
– Ты уверен, милый?
И словно в ответ - ударил далекий боевой гром. И трассирующие пули атаковали звезды. И багряные всполохи расцвели у горизонта. Это в муках рождался мировой Апокалипсис.
Однажды мне приснился сон: песчаный, с перламутровыми ракушками, безбрежный берег. На этом безлюдном, ветреном берегу из жестких морских водорослей - Алька, рядом с ней - странное существо, похожее на гигантского зверя.
– Алька!
– скатываюсь по песчаному обрыву.
– Это что, кенгуру?
– Кенгуру.
– Настоящий.
– Угу.
– Можно потрогать?
– Не боишься?
– Нет.
– Почему?
– Он на зайца похож. Только большой.
– Он все понимает, обидится, что ты его зайцем обзываешь.
– Не обижайся, кенгуру, - говорю я.
– Какой ты теплый и шерстяной, как носок.
– Теперь точно обидится.
– Нет, Алька. Я же вижу: ему приятно, особенно когда за ухом чешут.
– Когда за ухом чешут, всем приятно.
– А в сумке что у него? Мыло и зубной порошок. Помнишь, как ты мне читала: "Мама мыла мылом Милу". Или еще как там?
– Помню. Только я читала: "Мама мыла мылом Борю".
– Какого Борю?
– Нашего братика.
– Братика?
– Ага.
– Алька, ты сошла с ума! Какой братик? Нас же двое: ты и я!
– Нет: я, ты и Боря.
– Откуда знаешь?
– Я услышала маму и папу, нечаянно. Они говорили громко...
– За нечаянно бьют отчаянно! Я тебе не верю.
– Не верь.
– И что? У Бо наша мама?
– Мама другая.
– Тогда он нам не братик. Какой он нам братик?
– У него наш папа.
– Алька, ты все напридумывала?
– Погляди в сумку кенгуру. Они так похожи.
– Кто? Папа и кенгуру?
– Гляди...
– Ну ладно... Так... там... Алька, там кто-то живет?
– Боря, он еще маленький.
– Эй, в сумке, а ну-ка лучше вылезай!
– Не пугай его.
– Вылезай,
– Нэ, - раздается знакомый хамоватый голос, и я... просыпаюсь в поту и со знанием того, что все приснившееся - правда.
Нас трое - я, Алька и Боря, он же Бо, он же Бонапарт.
Впрочем, А. уже нет, я умираю, а вот Бо живет и процветает, несмотря на свой природный кретинизм. Не пришло ли его время?
Когда я умирал первый раз, у отца были на погонах другие звезды, помельче, и он без лишних сомнений выручил меня: отдал часть своего ценного народно-хозяйственного костного мозга для продолжения моей счастливой жизни.
Если бы отец сдержал свои родительские эмоции и чувства, быть ему маршалом. Был несдержан, это правда. Помню, я нарочно отправился смотреть на мать Бори, когда узнал то, что мне не следовало знать. Это была шумная дебелая баба, она кухарила в ресторанчике, висящем над фрондирующим морем ласточкиным гнездом. Когда она мыла линкорные котлы, мужскому кобелиному глазу, должно быть, доставляло удовольствие лицезреть объемный девичий зад. О-о-о, какая жопа, смаковали посетители за столиками, ковыряясь в бифштексах, салате, бычках в томатном соусе. И поэтому нетрудно было понять отца: мама болела, и ему приходилось месяцами воздерживаться, что заметно вредило его общему самочувствию. Кухарский оттопыренный зад возник как нельзя кстати. И случилась нечаянная любовь - то ли на берегу романтического моря, то ли на котле, а может быть, и на ажурном столике. Тут надо сказать, что несчастный Борис Абрамович, поговаривали, удавился от ревности и неразделенных чувств к расчетливой мавританке, обнаружив поутру донельзя поломанную казенную мебель в липучей офицерской сперме. И родился в результате угорелой любви хорошенький дистрофик с небесным знаком на державном лбу. И выжил, и стал жить, проявляя с каждым днем выдающиеся идиотические свойства ума.
Чистенькое и опрятное утро столицы государства, где в одном из провинциальных городков происходят невероятные, фантастические события. Но никто из многомиллионного населения ведать не ведает о них.
Полные сил солнечные лучи золотят купола кремлевских церквей. Внутренний двор Кремля пуст, лишь дворники поливают сонные клумбы и деревья, в листве которых еще путается ночь. Да пожилой сокольничий, держа на руке дрессированного сокола, внимательно следит за вороньим содомом.
Содом наблюдается и в корпункте. По коридорам, как при пожаре, мечутся сотрудники, факсы выплевывают секретные и срочные распоряжения, веселенький перезвон телефонов. Шеф-руководитель, вытащив из сейфа массивный пистолет, проверяет обойму. Время ЧД - время Чрезвычайных Действий.
Мирный, еще вчера цветущий городок химиков Загорский был полуразрушен, точно его бомбили самолеты НАТО. Гарь и чад плавали в утреннем воздухе. Прячась в развалинах, Загоруйко и компания пробирались к намеченной ими же цели.
Их героические, но тревожные и напряженные лица были в саже, пыли, извести.
– У-у-у, уроды!
– ругался Ванюша.
– Наломали домов-то кучу!
– По-моему, бомбили?
– Ник держал видеокамеру наготове, как ручное ракетное устройство.
– М-да, бомбы, - понюхал воздух Загоруйко, - какая глупость! Разве можно идею уничтожить силой оружия? Можно, я спрашиваю?