Псарня

Держапольский Виталий

Клички Длинный и Жердь приклеились к заведующему столовкой практически с первых дней: мало того, что по-немецки фамилия Ланге означала «длинный», так еще и рост у костлявого немца был соответствующий.

— Давайте, давайте, пацаны! — поторапливал мальчишек Петька.

Вскоре курсанты догнали Жердя и пристроились ему вслед. Возле одного из складских сараев Ланге остановился. Вынул из кармана ключ и открыл им навесной амбарный замок.

— Айнс, цвайн… фюнф, — пересчитал курсантов немец. — Komm. Заходить. — И первым вошел в открытую дверь. В темном чреве сарая что-то громыхнуло.

Ланге разразился потоком немецких проклятий. Через мгновение сарай озарился тусклым светом электрической лампы, которую вкрутил в цоколь немец. Как оказалось — выключателем ветхое строение оборудовано не было. Старый сарай оказался практически пустым, если не принимать во внимание большую деревянную клетку, расположенную у дальней от входа стены. Клетка была набита спящими курами, начавшими нервно квохтать, когда Ланге «осветил» помещение. Дождавшись, когда все курсанты втянутся внутрь, заведующий столовой ощерился и, выставив на всеобщее обозрение большие лошадиные зубы, изрядно поеденные кариесом, хрипло произнес:

— Слюшайт меня aufmerksam (внимательно)! Каждый из вас брать мессер э-э-э… нож и резайт по драй кура…

— Как резать? — ахнул Буханкин.

Ланге смерил толстячка презрительным вглядом:

— Я показывайт, как это делайт для тупой унтерменш.

Ланге подошел к клетке, открыл маленькую дверку и засунул в нее руку. Ухватил за ногу первую попавшуюся курицу и вытащил её наружу. Птица испуганно забилась в длинных обезьяньих руках заведующего кухней. Поудобнее перехватив хлопающую крыльями птицу, кантиненляйтер кинул её на измочаленную колоду, предварительно подняв с нее большой нож-тесак. Взмахнув большим лезвием, Ланге ловко отрубил голову курице. Безголовая птица забилась еще сильнее, из обрубка шеи толчками выплескивались струйки крови.

— Все понимайт, как надо? — Ланге тряхнул обмякшим тельцем, из которого еще продолжала сочиться кровь.

— Яволь, — вразнобой ответили курсанты.

— Гут! Ты есть первый! — Ланге указал окровавленным лезвием на побледневшего Буханкина. — Драй кура, ферштейн?

— Ферштейн, — пролепетал Каравай, вышедший вперед на негнущихся ногах.

Ланге с брезгливой ухмылкой сунул в руки Толика тесак, и отошел в сторону:

— Драй кура. Hau den Kopf ab (руби голову)! Бистро, бистро!

— Я… воль… — прошептал пересохшими губами Каравай и кулем осел на усыпанный сухим куриным пометом земляной пол сарая.

— Was… Was es fЭr die Scheisse?! (Что… что это за дерьмо?!) — попинав носком сапога лежащего пластом Буханкина, по-немецки выругался Ланге. — Er dass, in der Ohnmacht? (Он что, в обмороке?) — не поверил своим глазам завстоловой.

— Вовка, а Каравай вырубился, — произнес Петька, присев на корточки возле Буханкина. — Сомлел как баба… Буханкин, ты чего? Вставай! — Незнанский похлопал курсанта по щекам.

Каравай не подавал никаких признаков жизни.

— Тащите его на улицу, пацаны! — распорядился Вовка, наблюдая как наливается багрянцем костлявая морда Ланге. — Можно его вывести на улицу, герр кантиненляйтер? — запоздало осведомился он у немца.

Ланге согласно кивнул и повелительно взмахнул рукой, как будто стряхивал с ладони какую-то

грязь:

— Hundedreck (Дерьмо собачье)!

Подхватив незадачливого товарища под руки и ноги, мальчишки оттащили его на свежий воздух. Положив Буханкина на влажную от росы траву, курсанты поспешили вернуться в сарай.

— Герр континенляйтер, можно? — Вовка протянул раскрытую ладонь, в которую Ланге скинул окровавленный нож.

Путилов крепко стиснул в кулаке еще теплую рукоять ножа, решительно распахнул клетку с курами. Выдернул из нее подрагивающий перьевой комок и швырнул его на колоду. Чвяк! — Нож, легко срубив голову птице, завяз в измочаленной древесине. Отрубленная голова, сверкнув глянцевым зрачком, вмиг затянувшимся матовой пленкой, упала под ноги мальчишке.

— Гут! — кивнул немец. — Карашо! Теперь делайт так, — он подвесил обезглавленное тельце за ногу на специальный крюк, вбитый в бревенчатую стену сарая, и выдернул клок перьев, — ощипайт. Голый птица — на кухню. Ферштейн?

— Яволь!

— Гут! Как закончить — du wirst mir sofort berichten (доложишь мне немедленно).

— Э… Нихт ферштеен! — Вовка не понял, что от него хочет немец.

— О, майн готт! Думкопф! Доложить в тот же момент!

— Яволь!

Ланге удовлетворенно кивнул и вышел из сарая.

— Так, пацаны, — Вовка тут же взял инициативу в свои руки, — кто еще крови боится? Есть еще такие, как Буханкин? Лучше сразу скажите, — попросил он, — а то потом поздно будет!

— Да уже, наверное, поздно, — фыркнул Петька, — этот индюк надутый всяко наставнику сообщит.

— Разберемся! — отрезал Вовка. — Значит, больше никто больше не боится курей резать? А?

— Да вроде бы… — с какой-то неуверенностью в голосе произнес Семка Вахромеев. — Только противно…

— Ишь, какой чистюля выискался! — презрительно сморщил нос Петька. — Вот с тебя и начнем.

Незнанский выдернул нож из колоды и сунул его Семке:

— Держи! Пацаны, куру дайте, — попросил он своих подчиненных.

Кто-то из мальчишек достал птицу из клетки и, придерживая руками, распластал её на колоде.

— Руби! — скомандовал Петька.

Семка слегка покраснел и тяжело сглотнул тягучую слюну, заполнившую рот. Затем он громко выдохнул, взмахнул острым лезвием и закрыл глаза. Нож пошел вниз, но остановился у самой колоды:

— Не могу!

— Можешь! — жестко произнес Вовка. — Можешь, я тебе говорю!

— Не могу!

— Сопли подбери! — рявкнул Путилов. — Нож поднял! На раз-два… Понял?

Семка судорожно кивнул, сжимая в потных ладонях деревянную ручку тесака.

— Раз! — отчетливо произнес Вовка. — Два!!!

Вахромеев, зажмурившись в очередной раз с силой опустил нож, который, перерубив хрупкую птичью шею, глубоко завяз в колоде.

Пацаны радостно загомонили, хлопая Семку по плечам.

— Молодец, Семен! — похвалил мальчишку Петька. — Так и надо! Ты настоящий мужик.

— Я сделал это, пацаны! Сделал… — дрожащим голосом бубнил Вахромеев.

— Молодец, курсант! — произнес Вовка. — Теперь нужно закрепить: еще куру давай! — крикнул Путилов, выдергивая нож из колоды и вкладывая его в ходившие ходуном руки пацана.