Псион
Шрифт:
Зибелинг встал. Волна слепой ярости захлестнула его, и трудно было сказать, кого он больше ненавидит — меня или себя.
— Я не нуждаюсь ни в чьих разъяснениях! Мы с тобой вляпались в это дело по своей вине, а благодаря ему не сможем отсюда выбраться. Он подставил Кортелью, он поможет Рубаю захватить шахты и шантажировать Федерацию, он верен только себе. Если ты еще чего-то ожидаешь от него или веришь ему, ты самоубийца. Но это не имеет значения, потому что в удобный момент он предаст и тебя и меня. — Он двинулся к двери.
Джули
Уже в дверях он обернулся, переводя взгляд с нее на меня и обратно. В течение минуты между ними что-то происходило, чего я не мог почувствовать. Его лицо не изменилось.
— Я не нуждаюсь в этом. Я ни в ком не нуждаюсь. — С этими словами он вышел и не вернулся.
Джули отпустила меня и отошла. Я осел в кресле, судорожно отыскивая в карманах упаковку камфоры, вытащил ее и сразу вспомнил Дира. Затем скомкал ее и швырнул в сторону двери.
— Проклятье! Я не хотел, чтобы так получилось. Дир был моим лучшим другом. Я хотел помочь ему! Почему, ну почему он мне не верит? Почему он… — Я осекся, увидев ее лицо. Она стояла неподвижно, и я не пожелаю врагу испытать то, что я прочел в глазах Джули. Она старалась держаться (но ее чувства были слишком губительны для нее, они всегда превышали то, что она могла выдержать, а особенно сейчас…) Вся она излучала страдание.
Я глубоко вздохнул, ломая руки:
— (В чем дело? Джули… мне уйти? С тобой все в порядке?)
Она была в панике, большая слеза побежала по ее щеке.
— Будь оно проклято, Кот! — Слезы хлынули потоком, она зарыдала. — (Не делай этого!)
Я крепче вцепился в кресло:
— Прости.
— Ты не виноват. Это не важно. — Она закрыла руками рот. — Как я могла так ошибаться! Зибелинг. Во всем виноват только он.
— Джули, он не хотел.
— Ты знаешь, что он сказал мне? Это была правда. Я не нужна ему. Он не хочет меня видеть, ему попросту наплевать.
— Нет, все совсем не так. Он знает тебя… — я барахтался в словах, словно беспомощный щенок, чувствуя себя последним идиотом, — …лучше, чем кто-либо другой. — Кроме меня.
— Да, это так. Он испытал такое чувство… впервые с тех пор, как потерял жену и сына. Я верила, что я — особый случай, но вновь ошиблась. — Она кусала губы и вытирала глаза.
Я подошел к Джули и обнял ее. Она прислонилась к моему плечу, рыдая. Ее горе наполнило меня, стало моим, и на секунду у меня возникло желание прервать контакт. Но я должен был предоставить ей опору.
И так тихо, что я едва расслышал, она произнесла:
— Ненавижу все…
Я прижал ее крепче, такую теплую, и поцеловал сверкающую полночь ее волос.
— Нет, Джули, нет. Все будет хорошо.
У меня перехватило горло, я едва мог произнести это. Я понимал, что ей необходимо побыть с кем-нибудь. Я не задавал вопросов, лишь пытался показать ей, что она не одинока и не должна оставаться
— Джули… В Старом городе я не выучил ни одного стихотворения. Хочешь анекдот? — Джули отпрянула от меня, посмотрела как на ненормального и усмехнулась. — Что может сказать говорящая крыса весом в полтонны?
— Понятия не имею.
Понизив голос на октаву, я пробасил:
— Кис-кис-кис…
Она улыбнулась и вдруг захохотала. Какое-то время мы стояли, как два идиота, и смеялись до слез. Потом, не будучи уверен, что имею на это право, я предложил:
— Если хочешь, давай обсудим то, что произошло.
Помедлив, она кивнула. Мы сели за стол. Джули закрыла лицо руками, и черные волосы волнами упали ей на грудь. Я только сейчас заметил букет полевых цветов, которыми она украсила комнату: они увядали в вазе, стоящей между нами; от них веяло весной.
Какое-то время Джули молчала, почти боясь взглянуть мне в глаза.
— Как странно… Всегда так тяжело говорить о себе… Такая дурацкая история.
Наконец она открыла доступ в свое сознание, в свою память. Я увидел Джули маленькой девочкой, которая слишком много знала об окружающих, которая разделяла с любым встреченным ею человеком каждую эмоцию и не могла утаить свои мысли… Воспоминания о годах, проведенных в сверкающем и абсолютно пустом мире, где вещи значили гораздо больше, чем человеческая жизнь, где люди — и ты это знал — совсем не беспокоились ни о тебе, ни друг о друге: и понимаешь, что само твое существование — оскорбление для близких, с каждым доказательством ты отдаляешься от них все дальше…
Передо мной прошли картины и образы, когда она, наконец, покинула их, а затем попыталась уйти из жизни, не в состоянии выжить в холодном мире со своими чувствами и мириться с их отсутствием у других. Она пыталась найти выход там, где его не было, сопереживая боль, ненависть и лишения окружающих, всегда стремясь помочь им, потому что по-другому она не могла. Она сочувствовала страждущим просто потому, что такова была ее натура, и люди злоупотребляли ее добротой, оскорбляя ее лучшие чувства. Все, что ей нужно теперь, — это покой и кто-нибудь, кому она может доверять.
Но вот она вспомнила Зибелинга, и я увидел, что Джули верила в то, что именно он — тот, кто ей нужен… Рыдания вырвались у нее. (Потому что это было именно так.)
— Джули, чего ты стыдишься?
— Я всегда всех отталкивала. Я хотела утопиться, потому что не могла ужиться даже с собой.
— Это неправда. — Я легонько встряхнул ее. — Ты ни в чем не виновата. Человек не может открываться первому встречному — должна быть защита. Но если ты рождена с шестым чувством, то не чувствуешь такой защиты, и никто не знает, как тебе ее предоставить. Дело совсем не в тебе, ты не можешь винить себя в том, что ты такой родилась.