Псы господни
Шрифт:
— Честно сказать, я об этом и думаю, — вполне искренне сказал Алексей, у которого все-таки стало немного легче на душе от слов Довлата.
— Будет жаль, если ты покинешь страну, потому что ты один из лучших специалистов. Ты умеешь правильно видеть ситуацию, и ты один из немногих среди военных, с кем мы по-настоящему плодотворно сотрудничали все это время.
Это было правдой. Довлат являлся известным журналистом, который вернулся в страну, как только речь зашла о ее независимости, и стал действующим политиком.
Он быстро превратился в одного из лидеров демократической оппозиции
Именно тогда Довлат стал заместителем министра социального обеспечения. На севере шли непрерывные бои и стычки. Наблюдатели ООН и российские войска не давали развязаться полномасштабной гражданской войне. Со стороны Узбекистана, Пакистана, Афганистана подпитывались исламисты, все более набирая политический и военный вес. Демократической оппозиции приходилось плохо, она теряла сторонников. В ее представителей начали стрелять. И за всем этим стояли героиновые деньги.
Алексей, с которого схлынула ярость, представил себе всю трудность положения Худайбердыева, который балансировал на столь тонком азиатском канате, что казалось, будто он просто парит в воздухе. Алексей почувствовал неловкость:
— Я еще никуда не сбежал, Довлат, не прощайся со мной. Это просто усталость и упадок сил после похорон.
— Каких похорон? — удивился Худайбердыев.
— Разве ты не знал? Четыре дня назад скончалась моя жена...
— Лиза? — Лицо Довлата отразило искреннее переживание. — Я ничего не знал, меня не было две недели, и мне никто ничего не сказал. Мои соболезнования, Алексей. Я позволяю приставать к тебе с пустяками, а у тебя такое горе. Как же дочка?
— Отправил к брату в Москву. Довлат покачал головой.
— Не будем об этом, — предложил Алексей, — Как твои дела?
— А разве ты не понимаешь? Деньги и оружие у исламистов, у торговцев наркотиками, у правительства. Что у нас? Пятьдесят наблюдателей ООН, гуманитарная помощь, неопределенные обещания — но только в том случае, вели мы сумеем перекрыть ноток наркотиков, которые идут в Европу, а оттуда и в Америку.
Нас сминают. Я боюсь, в этой стране прольется большая кровь.
Худайбердыева громко позвали из какой-то оживленной группы людей.
— Извини, Алексей, надо помогать хозяину вечеринки. Заглядывай ко мне безо всякого стеснения. Я теперь понимаю, отчего ты сторонился меня в последнее время: ты подумал, что я заодно с этими убийцами. А я просто не в силах отдать их под трибунал.
Алексей вылез из бассейна и присел на шезлонг. Кожа мгновенно высохла, и стало горячо. «Не суетись, старик, — говорил он себе. — Ты же понимаешь, что отсюда надо убираться. А потому надо думать, кто сможет серьезно отнестись к твоему предложению. Разве ты предполагал, что торговать государственными секретами так же просто, как пирожками? Налетай, торопись...»
Глава третья. Обмен ударами
Тревожный звонок раздался, как и положено, на рассвете:
— Слушаю, Пастухов.
В телефонной мембране, не вмещаясь в диапазон,
— Здравствуй, Пастух! Сережа? Не разбудил?
— А, Боцман. Не беспокойся, в деревне утро раннее. Что случилось?
Было понятно, что без серьезных причин Боцман не станет тревожить в такой час.
— Есть дело, Сергей, — подтвердил голос. — Пересеклись мы тут с одними «братками»... Последовал быстрый вопрос:
— Ты ранен? Муха?
— Господь с тобой, Пастух. Чтобы такая шантрапа меня или Муху завалили. Но офис мне подпортили. «Хлопушек» накидали.
— Еду.
— Не торопись так. Тут служивые пишут пока свои протоколы, осколки собирают, соседей опрашивают. Захвати с собой и Артиста, если по дороге.
— А Док?
— Док пока не отвечает. Поискать надо в этом его обществе ветеранов. Ты сам-то как?
— В порядке. Еду, — коротко ответил Пастух. Из кухни выглянула встревоженная Ольга, жена:
— Куда ты? Опять?
Пастухов вздохнул и укоризненно покачал головой:
— Что «опять», Оля? — Всего лишь съезжу в Москву и навещу Боцмана.
Он видел: Ольга не верит. Ох уж это женское сердце-вещун. Пастухов всегда терялся под взглядом ее глаз — и когда, еще в погонах, убывал в Чечню, и потом, когда, выкинутый из армии, пропадал вдруг на неделю, а то и на целый месяц. Но ведь возвращался же, всегда возвращался... Пока.
— Оленька, кто-то пробует угрожать Боцману, его с ребятами «Набату». Надо съездить и задействовать мои связи.
По тому, как глаза жены налились слезным блеском, Пастухов понял, почуял, что предстоящее дело будет не таким простым, как ему показалось с ходу.
Предчувствиям Ольги можно было верить едва ли не больше, чем аналитическим сводкам родного управления.
— Обещай, что позвонишь, как только сможешь, — только и сказала она, не слушая уверений в том, что все это пустяки, которые выеденного яйца от наших хохлаток не стоят.
Выруливая на своем заслуженном «ниссане-террано» по проселочной дороге на московское шоссе, бывший капитан спецназа, а ныне частный предприниматель Пастухов выбросил из головы заботы о лесопилке и столярном цехе, немецких многофункциональных станках «вайсмахер» и заказах «новых русских», что кормили сейчас все его родное село Затопино. Будто четыре капитанских звездочки проступали на его плечах — он снова ехал, чтобы собрать своих людей в полноценную боевую единицу. А их — вместе с ним самим — оставалось совсем немного. Пятеро. И еще две свечи, которые он всякий раз ставит в маленькой церквушке за упокой душ двух погибших товарищей. И никому нельзя позволить изменить этот счет...
Им уже приходилось несколько раз проводить разъяснительные беседы с бритоголовыми «братками», когда те изъявляли желание взять предприятие Пастухова «под крышу». Прихватив Боцмана, Муху, Артиста и Дока, Сергей приезжал на «забитые стрелки» и убеждал мелких зарайских авторитетов, что ему не нужна их опека и «защита». Авторитеты, залечив в больнице переломы и ушибы, соглашались, что погорячились, и признавали в конце концов суверенность территории, на которой действовало предприятие Пастухова. Все это было не слишком серьезной, но докучливой возней.