Пташки
Шрифт:
И теперь мне нужно было выбрать: солгать и сохранить хоть что-то... или потерять все. Открыв рот, из меня порывисто вырвалось.
– Можно, сначала я скажу? То, что между нами было, большая ошибка, Саш. Катастрофическая… Просто…мы немного запутались. Давай не будем усложнять, ладно?
Опустив голову, Саша сделал глоток кофе, и я заметила, как дрогнула его рука.
Мне же хотелось схватить его, прижать к себе, сказать, что все это – ложь. Но вместо этого я лишь крепче сжала свои пальцы на коленях, пока ногти не впились в липкую
– Это было…нелепо. Мы выпили, заигрались, – тихо продолжила я. – Тем более, помнишь про наш уговор? Все, что произошло в той палатке, останется в палатке. Обещаю, что не расскажу ничего Агате. А ты Женьке не говори… Ну, и моим родственникам. Сам понимаешь… – меня окончательно понесло не в ту степь.
Саша выдохнул, будто только этого и ждал.
Его плечи опустились – с облегчением.
Глаза друга детства резко впились в мое лицо. В них читался шок, даже что-то испуганное, почти паническое. Я выдавила из себя фальшивую полуулыбку, несколько теряясь от подобной реакции.
– Поля, – его голос прозвучал неестественно ровно, – мы же...
– Друзья.
Друзья.
Это слово парами серной кислоты осело между нами. Секунда. Две.
– Мы…мы все исправим, Саш… – пробормотала я, уже почти улыбаясь. – Договорились?
Воронов заторможено кивнул.
Ложь.
Но, кажется, он поверил.
Саша поднялся, даже обнимая меня на прощание – быстро, по-дружески.
В последний раз.
Его руки оказались неестественно холодными, запуская по моему телу вихрь мелкой ледяной крошки. Горло сдавило, будто кто-то сжал мою шею огромной ледяной рукой, и не отпускал.
– Ты же вернешься вечером на базу? – спросил Саша уже у двери, и я догадалась – это была проверка: сможем ли мы действительно «откатиться к заводским настройкам».
– Думаю, да, – улыбаясь так широко, что щеки начали болеть.
– Хорошо. Потому что нам надо будет еще кое-что обсудить… – его прощальный взгляд обжег меня крутым кипятком, пока у меня в груди разрасталась ледяная пустота.
Он ушел.
Глава 35
POV Александр
– Саш, ты все собрал? – я повернул голову, только сейчас заметив маму.
Она стояла в дверях, опустив руки.
Ее светлые волосы были собраны в высокий пучок. Она была в кедах, в джинсах и в розовой футболке и выглядела очень мило. Я вновь поймал себя на мысли, что моя мама смотрится гораздо моложе своих лет. Никогда бы не дал ей больше тридцати.
– Да, собрал.
– Через час выдвигаемся в аэропорт, – напряженно сказала она.
– В смысле? Вы же говорили про завтрашнее утро? – я замер, в моей груди все напряглось так, что хотелось закричать.
Вцепившись пальцами в ручки дорожной сумки, я посмотрел
– Артему удалось найти для нас частный борт, так что полетим сейчас все вместе, – негромко добавила она.
– А как же Левицкие? – внутри у меня все завязалось тугим узлом, я затаил дыхание.
– Маше стало хуже. Пришли результаты анализов, и там какие-то проблемы… Твой отец разговаривал с Пашей: ночью Машу транспортируют в Москву. Ей срочно нужно в перинатальный центр, – мама вздохнула. – Егор с Захаром полетят с нами, а Полина – с родителями.
А Полина – с родителями.
– Я тебя понял, мам, – прищурившись, я, молча, продолжал смотреть на нее, слишком потрясенный, чтобы выдать что-то более вразумительное.
Значит, на базу она уже не вернется.
Что ж, учитывая сложившуюся ситуацию, это было вполне ожидаемо. В голове, словно заезженная пластинка, проигрывались ее слова.
«То, что между нами было, большая ошибка, Саш. Катастрофическая… Просто... мы немного запутались. Давай не будем усложнять, ладно?»
В ушах зазвенело, будто мне врезали по черепу бейсбольной битой, а глаза почему-то предательски застилало пеленой. Мои слова застряли глубоко в глотке.
Что я мог сказать?
Что нужно сказать, чтобы не выглядеть жалким, но и не сдаваться без боя?
Ирония, блин, заключалась в том, что я впервые решил не играть, а честно признаться Левицкой в своих чувствах – и вот тебе, пожалуйста.
Карма, сука, не дремлет.
Впервые за свою блестящую «карьеру сердцееда» Александр Воронов получил вежливый, но твердый «давай останемся друзьями».
Не «ты мне нравишься», не «я тоже тебя люблю», не даже банальное «ой, я пока не готова», – а вот этот вежливый билет в дружескую зону – без права на пересдачу.
Я, конечно, сделал хорошую мину – улыбнулся, как будто, так и надо, как будто я сам хотел предложить Левицкой чисто платоническое общение с элементами созерцания её сторис, будто она только что не разбила мне сердце об асфальт…
Но внутри у меня расцветал капитальный пиздец.
Меня? Серьёзно? Того, кто всегда сам сливал девчонок до того, как они успевали моргнуть? Того, кто мастерски выкручивался из любых намёков на чувства фирменным «ой, мне бы разобраться в себе?»
Полина Левицкая уложила меня на лопатки.
На что, интересно, рассчитывал? Что она расплачется от счастья? Что упадет в обморок после нашего незабываемого романтика в спальнике, загашенными ромом?
Сжав ручки сумки еще сильнее, я подавил мрачный смешок, почувствовав себя прямо повелителем френдзоны, наконец-то познав, каково это – когда твою душу выносят через задний вход, даже не потрудившись завернуть ее в подарочную упаковку.