Pticy

Vesaas Tarjei

– Что случилось? — сразу спросила Хеге, увидев, что утро не совсем обычное.

Маттис покачал головой — вот и весь ответ.

– Говори, в чем дело! — скомандовала она по старой привыч­ке, и он повиновался, но не до конца.

– Я чуть не умер от всяких мыслей,— ответил он, и это была правда.

– Только и всего?

Он вздрогнул.

– Садись и ешь.

Он попытался немного поесть. Хеге удовлетворил его ответ, больше она ни о чем не спросила. Маттис не спускал с нее глаз, наконец он сообщил:

–

Сегодня я начинаю работать на перевозе.

Хеге весело поддержала его:

– Молодец. Это замечательно.

Неужели она так этого ждала? Но вот она вспомнила, что лод­ка ненадежна.

– Маттис, ты как-то говорил, что лодка прохудилась. Она сильно течет?

– Не очень.

– Проверь как следует, и, если она ненадежна...

– В тихую погоду это не страшно, я тебе говорил. Другое дело, когда ветер.

– Пожалуйста, будь осторожен,— попросила она, уже заторо­пившись.— Я не даю тебе с собой завтрак: как проголодаешься, приходи домой.

– Ладно,— сказал Маттис.

Он был уже готов — надо идти — и остановился посреди ком­наты.

– Что-нибудь случилось? — спросила Хеге.

– Нет.

С этим он и ушел. Сейчас он много чего мог бы сказать ей, но говорить не следовало. Тяжело уходить, когда ничего нельзя ска­зать.

Пока он спускался к озеру, из-за вершин поднялось солнце. Его лучи были по-осеннему нежарки, от солнца все вдруг сдела­лось прозрачным, среди сверкающей листвы идти было как будто полегче. Хотя легко Маттису не было.

Он смотрел, как день набирает силу.

– Хороший день для перевоза,— громко и упрямо сказал Мат­тис, потому что спуск сегодня казался ему долгим и тяжким.

Пройдя несколько шагов, он прибавил:

– Нынче ко мне придет много народу.

И еще через два шага:

– И это хорошо.

С трудом он одолел знакомую тропинку, ведущую к берегу и к лодке. Его встретил запах смолы, разбуженный утренним солн­цем. Огромные новые весла лежали в зарослях ольхи, сверкая бе­лой древесиной. Маттис положил их в лодку.

Так, все готово.

Что еще?

Нет...

Теперь следовало действовать быстро. Скорей в лодку. Он от­толкнулся. Но вдруг огляделся по сторонам, рывком повернул лод­ку, выскочил обратно на прибрежные камни, бросился к зарослям березы и ольхи, короной венчавшим берег. Он подбежал к ольхе и впился зубами в ее светло-серую кору, горький ольховый сок обжег губы. Этого никто не должен был видеть, и длилось это толь­ко одно мгновение. На одно безумное мгновение Маттис замер воз­ле дерева, а потом, словно освободившись от чего-то, побежал к лодке — след от его зубов на ольховой коре уже начал краснеть.

Что теперь?

Больше ничего.

Лодка заскользила прочь от берега. Маттис греб и все время смотрел на то, что покидал.

47

На озере никого не было видно,

если не считать моторки, которая тихо тарахтела вдали, становясь все меньше и меньше. Маттис хотел осуществить задуманное без посторонних. Разрыв со всем, что он любил и к чему привык, стоил ему большого на­пряжения, и все-таки ему удавалось, как всегда, посылать ниточ­ки-мысли к левой и правой руке — лодка шла ровно. Он греб так же, как в самый обычный день. Он не старался плыть прямо, пра­вя к какому-нибудь определенному месту, это получалось у него по привычке.

Нос лодки одиноко смотрел на пустынные западные склоны, гребец же сидел к ним спиной. Чем дальше Маттис уплывал, тем шире становился родной берег, который открывался ему с его ме­ста. Все, что он видел, было ему дорого.

Иногда он думал: не надо туда смотреть — и на мгновение опускал глаза.

Но куда денешься от мыслей? Один создан так, другой — ина­че, думал Маттис, продолжать эту мысль он не смел. Он должен сдерживать себя, чтобы у него хватило сил осуществить свой план.

Теперь уже решаю не я, выбор будет сделан без меня.

Когда весла поднимались над водой, они указывали на поки­нутый берег, новые грубые весла, на них будет удобно плыть, если лодка под ним пойдет ко дну. Хорошо, что он совсем не умеет плавать, нисколечко: если бы умел, такое испытание не имело бы смысла.

Искушения одолевали Маттиса, дразня прозрачным воздухом и золотыми деревьями. Он гнал их от себя, в каком бы виде они ему ни явились.

Дальше, дальше. Куда он плывет? Если его увидят с берега, то, наверно, захотят вмешаться. Следовало уплыть подальше от усадеб и вообще от берегов.

Мне надо выплыть на черную глубину, только там это можно сделать, мне надо дальше дальнего...

Нужное место неотвратимо приближалось.

Я тут еще не бывал, пытался внушить он себе.

Он плыл словно чужой, нездешний, хотя его тут хорошо знали.

Неожиданно Маттис поднял весла — на лбу у него выступили крупные капли пота. Что случилось? Здесь. Вот это место. Здесь, вдали от всех берегов и от всех глаз. Теперь ему уже ничто не мешало. Именно здесь! Не думать.

Он поднял в лодку мокрые весла, они блестели на солнце, лодка еще недолго скользила вперед и наконец замерла.

– Ну вот, Хеге,— сказал он воде.

Ему хотелось сказать это громко и твердо, но у него не полу­чилось. Зато план свой он осуществлял без помех. Вялыми, словно чужими, руками он отодвинул мостки и нашел самое гнилое ме­сто. Нога тоже была словно чужая, тем не менее он всей тяже­стью надавил на гнилую доску, и она легко поддалась под каблу­ком. Маттис отдернул ногу, словно обжегся. Вода хлынула в лод­ку. Весь дрожа, он сел на дно и зажал весла под мышками.