Путь слез
Шрифт:
Вил ненадолго задумался, припоминая зубоврачебную практику Петера в том городе, и прикидывая, как она может сказаться на крестоносцах. Но он умело скрыл свои сомнения и строго повторил.
– Доротея позаботится о том, чтобы найти вам достойный дом.
– Но…
– Довольно. Это приказ.
Восьмилетний мальчик беспомощно посмотрел на товарищей, глазами моля их вступиться за него.
– Фридрих, – ласково проговорил Георг. – Вил прав. Тебе надо вернуться назад. Ион-второй не справится сам: ему нужен верный друг, да и не стоит лезть в горы со сломанным запястьем. Думаю, на это воля Божья.
Фридрих неохотно кивнул и надрывающимся голосом попрощался
Глава 15
Нет большей любви
К сумеркам отряд вышел на широкую долину, отделяющую их от долгожданных Альп. Вил приказал своим подопечным разбить стоянку, и вскоре все плотно сгрудились около небольшого костра, громко потрескивающего на открытом прохладном воздухе. Многие дети ушли в себя, тихо скорбя о потерянных друзьях, и оттого губы у них были поджаты, а щеки – влажны от слез. Петер засунул руку за пазуху и, к своему облегчению, обнаружил сверток на его законном месте. Он раскрыл его и вынул три пергамента. Старик бережно положил страницу из Аристотеля себе на колени, а Писание дрожащими руками поднес к глазам. Он стал читать его при свете костра – сначала про себя, затем, забывшись, вслух, все громче и громче: «Все они от Тебя ожидают, чтобы Ты дал им пищу их в свое время. Даешь им – принимают, отверзаешь руку Твою…»
Внезапно по стоянке пронесся резкий порыв ветра, от которого огонь прижался к земле, а драгоценный свиток Аристотеля сорвало с колен Петера и унесло как сухой осенний лист. Он пролетел над головой онемевшего Петера и, было, стал спускаться, как ветер снова подхватил его и увлек дальше. Петер бешено вскочил на ноги.
– Мальчики, мальчики, помогите мне! – вскричал он, высоко подпрыгивая за порхающим листком, но тот кружился и взлетал все выше и выше. Священник заковылял в темноту, спотыкаясь и падая. Наконец, он остановился, и жалкой фигуркой стоял в лунном свете, молчаливый и безутешный.
Полно, Петер, – утешал подоспевший Карл, – всего-то лист бумаги…
Молчи, юнец, ты говоришь бездумно! Это была одна из двух ценностей, которые я имел: тот свиток и… несчастный Соломон.
Карл жалобно посмотрел на слабого старика, который дрожал от гнева и холода, и оставил его горевать в одиночестве.
Георг встал с первым светом, когда соратники еще спали и отправился искать пропавший свиток Петера. Правда, в то утро он только напрасно бил ноги, но добряк не хотел возвращаться к другу с пустыми руками. Он вошел в лагерь и, счастливо улыбаясь, протянул Петеру новый посох и новые напоясничные кресты для паломников.
– О, благодарю, Георг! – похвалил его Карл.
– Угу, – пробормотал Петер.
– Для тебя у меня тоже есть крест, Вил, – окликнул Георг предводителя.
Вил был не в духе принимать подобные дары.
– Крест? Для меня – крест? Да ты спятил, подобно Карлу. Намедни мы погребли еще пятерых наших и утратили почти все, что имели.
Георг не желал спора, он просто хотел быть другом. Он робко улыбнулся и отошел с Карлом. Но Вил пошел за ними.
– Что, нечего ответить мне? Еще бы. Что ты можешь сказать в защиту вашего хваленого Бога? А ты, брат, подумал о сестре? Я вот пораскинул мозгами над сущностью Бога, наделяющего такую славную малышку больной рукой. Ты уже раскрыл грех, за который она так страдает?
Карл что-то промямлил и теребил пальцы. Ему хотелось занять себя сытной похлебкой, а не ответами на такие вопросы.
– Ну же, Карл, я хочу больше узнать о Боге, который допускает такое!
Тревоги дня прошедшего и так вконец извели Карла,
– Я не знаю! – крикнул он, оттолкнув Вила. – Я не знаю, думаю, ежели мы будем делать добро, Бог полюбит нас, как наша мама. Мы, наверное, мы что-то сделали не так, наверно…
– Дурак. Болван. Это все не по нашей вине. – Вил схватил Карла за грудки. – Ты слеп к тому, что окружает тебя, и по глупости своей ты нас винишь во всем. Мир злобен и порочен, в нем трудно делать добро.
Карл, задыхаясь, вырвался из хватки старшего брата.
– Неправда, мир не порочен, в нем всего довольно для хороших людей.
– Разве? А почему я вижу только зло, нечестивых людей а обманщика-Бога?
Карл смутился. В нем проснулись старые тайные сомнения.
– А я вот хороший, Вил! – выкрикнул он в защиту. – Видишь? Я стараюсь быть добрым. Когда ты ругался с матерью, я заботился о ней. Я делал все, что она велела. Я поступаю хорошо и правильно, поэтому Бог позаботится обо мне. Он обязан! Я… я заслужил Его любовь, я заслужил ее! Быть может, это из-за твоего жестокого сердца мы несем наказание и страдаем!
Вил ничего не ответил, а только злорадно усмехнулся, дав возможность Карлу обвинить и погубить себя своим же языком.
– А вот ты, Вил, загордился! Ты хвастаешь день и ночь. Думаешь, будто самый мудрый, а на самом деле ничего не смыслишь. Ты не любил мать, и она тебя никогда не любила. Л я ее слушался, и меня она любила Теперь понятно, почему вокруг себя ты видишь только зло: ты сам насквозь злобен, и душа у тебя черная!
Молчание – испытанная тактика, и Вил добился своего: улыбка, пересекавшая его лицо, свидетельствовала о наслаждении, с которым он одержал чистую победу над братом. Карл разоблачил самого себя, опрометчиво выставил нутро души напоказ.
Георг вступил между братьями.
– Прошу вас, у нас и так неприятностей хватает. – Он обратился к Карлу: – Тебе не следует так обвинять брата.
Карл насупился.
Георг покраснел от неловкости, но искренняя любовь придала ему отваги, и он решился:
– Карл, ты кичишься не менее брата, только хвастовство твое иного рода. Ты… прячешь гордость под видом праведности. Ты поступаешь благопристойно и добродетельно, не спорю. Ты ищешь блага во всем и для всех. Ты верен и набожен, но, однако, боюсь, ты делаешь все это лишь для того, чтобы казаться лучше в своих глазах – и обрести благоволение в окружающих. Нe знаю от чистого ли, истинного сердца исходят твои намерения. Карл и впрямь мало обращал внимание на злосчастное бревно в своем глазу, и столь точное замечание из уст друга пристыдило и разозлило его. К напрягшемуся лицу приступила жгучая кровь, и он яростно выпалил:
– Боже правый! И это говорит мне наш толстяк? Как смеешь ты называть меня гордецом! Обманщик. Предатель. Я, я защищал тебя от остальных. Я заботился о тебе как настоящий друг. Я… я… нашел тебе одежду, постриг твою башку, а ты мне в благодарность говоришь такое? Пошел прочь от меня!
Вражда между двумя закадычными друзьями не прошла даром: весь тот долгий день крестоносцы ссорились и дулись друг на друга. По широкой равнине было бы легко идти, если бы не тяжесть сердец, напитанных злобой, отчего шагать было не в пример труднее, чем даже по самым высоким горам. Никто больше не говорил о празднике, никто не шутил, не слышны были ни песни, ни смех, а только звуки усталых ног, шагающих по промокшей земле. Карл плелся в хвосте колоны, мрачный и угрюмый. Он пропускал мимо ушей дружеские слова Петера и противился приказаниям Вила. Жалея обиженного брата, сестра тихо шла рядом с ним.