Путь солнца
Шрифт:
Глаза мужчины словно открылись после сна. Он неторопливо и с удовольствием ступал по тропке и как родных, с детства знакомых отмечал все повороты периметра, те столбы ограждения, что были чуть ниже или чуть выше остальных, неглубокие окопчики для часового на случай нападения... Разбуженное внимание стало задерживаться и на другом, мимо чего слепо прошёл десятки раз. Путь со всеми его деталями оказался таким богатым, что можно было описать ещё хоть сотню кругов, а всё попадалось бы на глаза что-то новое. Вот как тот листик, нанизанный ветром на шип колючей проволоки. Даже вблизи кажется, что это порхает крыльями бордовый
Маленькие радостные наблюдения и открытия лишь на несколько секунд отвлекали от тяжёлой, как ночь, и давящей, как неизбежность, мысли о том, что песок времени заканчивается и тем быстрее он обсыпается, чем его становится меньше. Временем управляют не самый точный хронограф и даже не какой-то всемирный закон, а наши чувства. Лучше всего, когда мы к нему равнодушны. Если нет - время становится сродни упрямому ослу или резвой лошадке. Торопишь его - плетётся еле-еле; хочешь задержать, притормозить - начинает мчаться, не обращая внимания на удила.
Часовой брёл по своей тропе, в нарушение устава смотрел не по сторонам, а на быстро вечереющее небо, лениво философствовал, лениво усмехался тому, что от его умных мыслей теперь нет никакой выгоды, и желал только одного: успеть ещё разок взойти на холм и полюбоваться оттуда луной,
звёздами и блестевшей сквозь деревья речкой в долине. Сёла за рекой уже замерцали жёлтыми окнами, а медленное движение полосок света указывало на возвращающиеся домой усталые автомобили. Но мир людей теперь мало интересовал мужчину, почти всё его внимание оттягивало тревожное ожидание того момента, когда в каком-нибудь неизвестном пока месте тропинки он услышит голоса смены.
Он не успел дойти до вершины холма...
– ... Всё, твоё время кончилось. Уступай место и радуйся отдыху, - сказал разводящий после обязательных слов.
– Было бы чему радоваться...
– буркнул в ответ бывший часовой.
Новенький, солдат из молодых, принесший с собой на пост какое-то болтливое и восторженное настроение, глупо пошутил:
– Можешь уходить, дедушка! Ты сделал очень много кругов!
– Это тебе так кажется, пацан...
– Дашь какой-нибудь совет?!
– продолжил пустословить юнец.
– Ну-у, как тут на посту и что?!.
– Дам... Не обижай время... Даже если оно тебе иногда не нравится...
Бабочка спасения
Сегодня, двадцать четвёртого октября, в восемь сорок пять, Евгений Анатольевич должен был умереть. От инфаркта.
Конечно, сам Евгений Анатольевич об этом не догадывался. Люди вообще не любят или боятся думать о своей последней минуте. А если бы задумались ненадолго, то быстро бы поняли: последней может стать любая минута.
В предрассветье этого рокового дня колючий октябрьский ветер пронзил весь город с востока на запад и принёс одним из своих резких
Однако людей с неиспорченным зрением нынче очень мало, и они чаще смотрят себе под ноги, чем на крыши домов, так что необычное существо для горожан или приезжих осталось незамеченным. Лишь кое-кто, не слишком обременённый домашними или служебными заботами, обратил внимание, что сегодня стылый утренний ветер окончательно вытолкал с улиц и скверов тёплый воздух, сдёрнул с деревьев, кустарников последние, самые цепкие иссохшие листья и так дохнул на городские пруды, что те в испуге спрятались под защитной плёнкой льда.
Чуть позже, когда видимость в городе прояснилась до дневной, пространства, не занятые людьми, наполнили шумы, звуки и лязги механизмов, а Евгений Анатольевич сел завтракать в своей маленькой кухне, над тем же перекрёстком появилось густое белое облачко, медленно спланировавшее на двускатную крышу двадцатого дома. В суете нового дня это явление также осталось в неизвестности, даже для людей с первоклассным зрением. Таким был, например, военный пенсионер и
бывший лётчик Н.С.Сергеев из того же дома 20, который выгуливал свою красавицу-колли Дину в сквере напротив. Он внимательно наблюдал за собакой, бодро цокавшей по асфальтовым дорожкам, равнодушно - за движением автомобилей по улице и поворачивал высокий воротник своего бушлата так, чтобы ветер мог хлестнуть ледяным порывом только в прикрытый затылок.
Между тем в воздушном пространстве ранее упомянутого перекрёстка, на уровне крыш, завязался диалог, который с перерывами продолжался около двадцати минут до самого момента смерти Евгения Анатольевича. Вот его начало.
– Ты зря прилетел! Убирайся обратно в свой туман спокойствия! Здесь пыль и копоть сделают тебя серым, как та грязная кошка, что крадётся по чердаку! Убирайся! Исчезни, пока ещё можешь сохранить свою глупую чистоту! Исчезни!
– отрывисто и рыкая сказал один голос.
– Мы не знаем пока, кто из нас прилетел зря. И мой Хранимый ещё жив, - отвечал голос спокойный и мягкий.
– Эй, ты! Смотри, какой список! Убирайся! Это мой человек! Ты его уже не перетянешь! Смотри, смотри! Ты обманываешь себя! Этого списка хватит на двоих!
– Он сам себя может перетянуть.
– Ха-ха-ха! Какая глупость! Здесь одиннадцать миллионов грехов! Считать умеешь?! Он ещё до восьми раз согрешит, пока не расстанется с телом! Всё, исчезай! Исчезай!
– Вряд ли больше шести. И не одиннадцать. Чуть-чуть больше десяти миллионов девятисот сорока двух тысяч.
– А! какая разница! Он давно наш! Он погрузил себя в темноту задолго до смерти! Ты должен был отречься от него!