Путь в рай

Дори Джон

— Сообразил, кто попался саджаку. Решил, что по получении Сурхан-Саяды отправит меня обратно, в Анджар. Как ещё удобнее это сделать, если не с налоговым караваном? Я бы всё равно попал в Такаджи, но совсем иначе, официально. А ему это было не нужно. Вот и напал.

— А зачем ему ты?

Сарисс раскрыл свои невозможные глаза, сейчас они чуть не светились — столько удивления!

— Как «зачем»?

— Он хотел отдать тебя потом, за отдельную награду? Как будто он тебя спас, да?

— Какая награда ему была бы слаще

самой жизни? Гянджуф имел всё. Власть, богатство, силу. Он хотел только одного — сохранить всё это навеки. Для того я и понадобился.

Сарисс умолк, задумался на несколько тяжёлых, как ртуть, мгновений, потом добавил, глядя в пустоту:

— Он забыл, что человек рождается слабым и голым. Очень слабым.

Амад почувствовал, как по спине ползут мурашки.

— А что с ним теперь?

Молчание. Потом медленно, через силу, проталкивая слова сквозь гортань:

— Он лежит… Лежит на боку…

Это было так страшно, что Амад примолк. Страшно. Но и пожалеть Гянджуфа нельзя — из-за него жестокой смертью погибли дадаши. Но и они — не сказать, что вовсе невинны: убили стражника и оставили где-то других детей сиротами. И он тоже убивал… Зачем всё это? Почему так?

— Почему так? — прошептал он.

Сарисс собрал горсть песка, зажал в руке, пустил струйкой обратно. Ветер разбросал, раздул песчинки.

Не умеет он сказать то, что чувствует.

Песок… Ветер. Рука, сгребающая горсть. Жест придающий форму. Песчинки сейчас сложены так, потом рассыпаются, струятся в горку, и её разровняет ветер.

Все мы когда-то были скалой.

Все мы стали песком.

Песок не знает ни руки, ни ветра.

Но как это скажешь?

Быть может, глядя на печальное лицо Сарисса, и вспомнил Амад ту ночь на площади в Таре? Неподвижность, его странные, устремлённые во тьму глаза… Он-то думал, что женщина боится.

— Ты видишь будущее? Ты тогда, в Таре, тоже что-то видел? Да?

— Это обрывки, — говорит Сарисс. — Картины. Чужие чувства. Видишь, а сделать ничего не можешь. Не понимаешь — откуда? Просто возникло. Рядом. Где-то совсем близко. И тёмное. Тёмное висит…

— Ты пытался отвести? Да?

Совсем глухо, склонив голову:

— Пытался. Но невозможно.

Амад подползает к Сариссу, обнимает его колени.

Столько страданий!.. Столько…

— Но почему так?! — вырывается у него, — почему?

— Песок…

Амада осеняет:

— Это всё пустыня виновата, да? Если бы везде были сады, как там… — Амад вспоминает Сад Жизни и осекается.

Сарисс смеётся.

Амад сначала улыбается в ответ, но потом хохочет тоже.

Над пустыней проносится ветер.

Глава 21. Свет Сарисса

Амад не собирался расставаться с Сариссом как можно дольше. Если судьба не сыграет злой шутки, то их связь будет долгой. Амад хотел бы сказать — вечной, но в его реальности вечности было совсем

мало — разве что песок да небо, но и они всегда менялось.

Он понимал, что рано или поздно Сарисс потребует равноправия на ложе. И думал, что готов к этому. Чем может удивить его неопытный партнёр?

Поэтому однажды, когда с застенчивой настойчивостью Сарисс потянул его под куст, Амад снисходительно улыбнулся.

Член Сарисса не пугал размерами, хотя на худеньком теле смотрелся внушительно. Никаких разляпистых крыльев, грибных шляпок и прочих излишеств в нём тоже не наблюдалось, ровный, стройный стержень с маленькой острой головкой — то что нужно для необременительного секса. Амад был согласен.

Всё с той же улыбкой он позволил уложить себя на спину, так же с улыбкой принял первые, немного робкие ласки…

А дальше началось нечто непредставимое.

Любовь Сарисса была похожа на любовь диковинного насекомого — она была медленной, цепкой, со странным застыванием на одной точке, с оцепенением, которое вначале казалось проявлением неуверенности, но которое на самом деле было настройкой, «прозвоном» тел. Он зависал, как богомол, в паутине бесчисленных сигналов, подстраивался, продвигался дальше.

Его касания, вначале казавшиеся безобидными, невинными, медленно, но неуклонно перетекали во что-то большее. Он действовал, как в бою: наращивал, подтягивал неведомые силы, неторопливо изучал жертву. Неспешно, едва дыша. Заглядывал в глаза. Припадая к лежащему.

Когда, в какой момент Амаду начало казаться, что пальцы Сарисса проникают сквозь кожу? Гладят уже не покров, а голые мышцы? Что его язык скользит по самым венам, пенит кровь, будоражит, вызывая мучительные сладкие судороги?

Поднимался, взвивался на дыбы огненный конь.

Каждое поглаживание, каждое невесомое прикосновение на самом деле жесточайше снимало кожу, обнажало мясо и нервы, пробивая их огненными вспышками, заставляло биться от острого страдания. Или это было наслаждение? Невозможная близость тел, срастающихся сквозь кожу, сшиваемых светом — в одно?

Амад потерял волю, ещё успев ужаснуться тому, что ему предстоит. Сарисс на этом не остановится, ему мало просто тела. Ему нужно прикоснуться к самой сути Амада, к самой его жизни, сколько бы её ни было. Он поведёт его дальше по волшебным тропам своей любви.

Но ведь я просто человек! А там невозможно, невозможно выжить! Я не выдержу! — пытался крикнуть Амад, прожигаемый потоками ярчайшего света, уже ворвавшимися в его тело.

Он плавился под ладонями Сарисса, плавился изнутри, теряя сознание, но не теряя восприятия. В нём просыпались вихри жара, раскручивались огненные колёса каких-то спавших прежде сил, отзывались, натягивались струны неведомых ощущений, запредельных и невозможных и всё-таки проживаемых им. Проживаемых только благодаря отчаянной нежности Сарисса («Я помогу, помогу тебе…» — шёпот, грохот с неба?).