Путь в рай

Дори Джон

Глава 25. Белый верблюд, совсем белый

Вдова встретила его, как и в прошлый раз — за накрытым столом.

Кивком предложила сесть.

— Кушай, Вадрин-джан!

Амад оглядел стол, заставленный мисками, глазированными широкими блюдами, металлическими соусничками.

Чего тут только нет!

Куриные крылышки в меду с лимоном, рис, запечённые овощи, маленькие шашлычки из арбуза и солёного сыра с кусочками лепёшки на шампуре, миндальное печенье, персики, мелкий, очень сладкий виноград, чёрный, как бархатная ночь.

После

первого перекуса Амад смог отвлечься от насущного и выжидательно посмотрел на вдову. Что всё-таки происходит?

Вдова беспокойно пошевелилась, потом заговорила:

— Есть у меня к тебе разговор, Вадрин-джан.

— Говори, уважаемая.

Вдова начала издалека.

— Муж мой, господин Махрин, умер давно. Три года прошло. Я других мужчин не искала, забот и без того много. Всё хозяйство на мне. Я и при жизни мужа распоряжалась. Так уж получилось. Не подумай, Вадрин-джан, что я какая-нибудь чересчур властная или люблю на радугу поплевать*, нет. Но жить в пустыне трудно. Надо и зёрнышко склевать, и коршуна приметить.

— Так везде живут, апа.

— Да, наверно. Я мало где была. Совсем нигде. Только дома, в роду, да здесь. Я простая женщина. Многого не знаю. Прости меня.

Она понурилась, вздохнула.

Амад был уже на взводе. Что происходит? Ласковое «джан» — это как к сыну? Или…

— Можно ещё говорить?

Амад кивнул: можно. От нервов отщипнул виноградину, кинул в рот. Вкуса не почувствовал.

— Одной тяжело. Наким-ака хороший управляющий. Лучше многих. Других я гнала — плохие. А он хороший. Но только… Он чужой человек. За дом не болит, за сад не болит. Не своё — не болит. Мне бы… Вадрин-джан. — Она собралась с духом. — Хочешь быть хозяином в Яране? Мне мужем, а в усадьбе господином? Ты сильный и умный. И ты мне по сердцу. Я, конечно, старше тебя, но возьмёшь другую жену — молодую, я слова не скажу.

Женщина умолкла, видно было, что под покрывалом теребит браслет или кольцо — ткань дрожала.

Амад онемел и не хотел возвращать себе дар речи. Если бы можно было удрать молча, он бы так и сделал. Но нет, нельзя.

Он откашлялся.

— Минуш-апа! Слава о тебе идёт добрая. Я много слышал. Ты женщина серьёзная, все говорят. Что тебе нищий бродяга — такой, как я? Много женихов соберётся, только намекни.

Минуш покачала головой.

— Мне не нужен никто другой. Долго живу одна. Проживу ещё.

Помолчала и добавила:

— Я знала, что ты так скажешь.

Теперь помолчали оба.

В комнату вползли первые вечерние сумерки, золотые и рыжие. Небо в окне засинело гуще, как всегда, когда день начинал клониться к вечеру.

Что-то было печальное в этом свете, и у Амада вдруг защемило сердце.

Но тут вдова выпростала руку из-под покрывала, звякнули браслеты. Минуш взяла персик и протянула Амаду. Тот машинально взял, лишь потом сообразив, что означает этот жест.

— Я уже в возрасте. Но ребёнка могу родить. Пусть не мужем, но отцом — станешь? Не останется мне другого утешения на старости лет, как только сын от тебя.

Амад посмотрел на её руку,

открытую почти до локтя, выставленную словно по забывчивости. Рука не старая, кожа не морщинистая. Пальчики тонкие, розовые.

— Позволь показать товар лицом, Вадрин-джан, — прошептала женщина.

Амад кивнул — слов уже не осталось, от волнения пересохло в горле.

Вдова поднялась с места, плавно прошла в центр комнаты, показывая, что стан у неё стройный и походка упругая. Опустилась на ковёр рядом, откинула накидку с головы — густые кудри, тёмные с рыжиной, рассыпались по спине и плечам.

Последним движением стянула с лица шарф.

— Да сколько ж тебе лет?!

— Девятнадцать, господин. — Пока Амад приходил в себя от неожиданности, продолжила рассудительно: — Конечно, я уже не так молода, но ещё не старуха. Я здорова. Ребёночка смогу выносить.

Похоже, и не одного! Девятнадцать — это, конечно, возраст зрелости, но и молодость ещё не совсем ушла. А Минуш выглядит очень молодо. Прямо как девочка! Лицо маленькое, немножко на песчаную лисичку похожа, зубы белые-пребелые, губы тонкие да рот улыбчивый, в зелёно-жёлтых глазах смешинки…

Улыбнулся и Амад в ответ, а та и рада — взяла за руку, поцеловала, к груди прижала: сердечко так бьётся, что ладони отдаётся.

— Показаться?

— По… покажись. Кхм.

Она сбросила платье — как-то вдруг, всё целиком. Застыла посреди комнаты. Прикрыла глаза рукой от стыда.

Оранжевый тёплый сумрак скрадывал угловатые очертания тонкокостной фигуры; светлели маленькие острые грудки с тёмными сосками, задорно торчащими вверх, женственный плавный изгиб бёдер смягчал мальчишечью худобу ног, место под животом — гладкий треугольник раздвоенным уходил в междуножье, потаённое терялось дальше, в глубине теней.

— Я некрасивая?

— Ты очень, очень красивая, — правдиво отвечает Амад.

Он встаёт с места. Ещё секунду манит его дверь, но запах волос, смуглая бледность тела в полутьме…

* * *

Горе мне!

Бесславный я!

Как же так?! Как теперь смотреть на женщину? Или удрать сейчас, под покровом темноты?

Что ж ты со мной делаешь, зачем позоришь? Ведь ещё утром подскакивал, как молоденький козлик, а теперь что? Лежишь скучный, вялый, головы не поднимешь. Что ж ты съёжился, предатель, за волосами и не видно! Прячешься?

Амад чуть не плакал от злости. Так оплошать перед вдовой!

Минуш повернулась к нему, вытянулась телом вдоль тела.

— Так бывает. Мне говорили.

Амад чуть не застонал.

Вдова продолжила мягко, успокаивающе:

— Ничего, Вадрин мой, ничего! Друг у тебя очень красивый. Ты думай о нём.

— ?

— Думай о нём, а я буду думать о тебе. Это хорошо будет. Как зовут его — Сарисс? Красивое имя. Во-о-от, видишь, — засмеялась вдова. — Видишь? Ты думай о нём. А я буду думать о тебе. И ещё буду думать о сыне. Будет он красивый — как твой Сарисс, и сильный, как ты. Пусть будет такой — подарок от вас обоих. А я его буду любить. Так буду любить, что он непременно станет счастливым…