Путь в рай
Шрифт:
Но ведь мало! Этого мало…
Он подхватывает любовника под живот, ставит на четвереньки.
— Так легче будет.
О, в этом «будет» столько коварства, столько обещанья! Это то предложение, на которое никак нельзя соглашаться… Но у Сарисса почему-то вырывается только стон. Он подставляет всё, закрывает глаза и тут же закусывает губу: то, что толкается в его зад, уже ощутимо больше. Пальцы, собранные лодочкой! Ох! Не слишком ли?..
— Терпи…
Амад уже настойчив. Шутки и нежности отброшены,
Уступи же! И Сарисс с коротким обречённым воем уступает.
Внутри него распускаются пальцы Амада. Поглаживают, щекочут, трогают, рука начинает двигаться взад и вперёд. Губы Амада касаются натянутого входа…
Сарисс, позабыв обо всём, раскачивается в заданном ритме, глухо стонет и, когда стройная рука проталкивается ещё чуть дальше — срывается на визг… Там, в глубине… Там… Как яркая вспышка боли… Нет, не боли…
Не делай!.. Делай так!
Но Амад уже спешно покинул его, оставляя жерло распалённым, распахнутым.
Вот теперь пришло время!
Член входит легко, Сариссу не сразу удаётся собрать себя в обычную узенькую гузку. Напрасная скромность! Он абсолютно доступен. Амаду это нравится и он шпарит вовсю, входя и выходя полностью, свободно. Ритм становится всё более бешеным. Сарисса трясёт. Он тихонько подвывает сорванным голосом.
«Жеребёнок? Ну так пусть! Скачки без препятствий!»
Он вонзается, тычется, засаживает так, что в какой-то момент в зад Сарисса попадает то, что раньше было не при делах. Обе игрушки внутри!
Сарисс протестующе кричит, но поздно: наполненный, набитый Амадом под завязку, он бьётся, дёргается его член, любовно отполированный ладонью, и выбрызгивает тугую прозрачно-белую струю.
Амад едва успевает покинуть его и, всё ещё крепко прижимая к себе, выбрасывает семя на песок.
Отпускает, опускает наземь, Сарисс падает безвольно, как тряпичная кукла. Выпотрошен. Вымыт. Чист.
Амад ложится рядом, тянется к нему. Прикосновения, соприкосновения кажутся очень важными. Как будто в это время происходит что-то ещё, что-то другое, кроме простых касаний. Что-то между их телами начинает быть, светиться жёстким прозрачным светом и, набрав силу, взлетает в широкое небо. Что? Райская птица?..
— Я хотел, чтоб ты кончил так — со мной внутри.
В блаженно полузакрытых глазах читается: «Я тоже так хотел».
Глава 17. Сон
Вообще тело Сарисса таит в себе множество загадок.
Оно нежное и холёное, но не такое, как у мальчиков для утех. Амад знает их: их тела жирноваты и вихлясты. В теле Сарисса же нет ни лишней жиринки, все мышцы видны так, будто их прочертили резцом. В повадке никакой расхлябанности, движения скупы и точны, хотя он может и такое закрутить!
Это
И всё же он не воин. Не бугрятся мускулы грубой силой, не владеет Сарисс ни мечом, ни палкой, непривычен к рукопашной.
Амад не раз затевал с ним шутейные драки и заметил, что вначале Сарисс слаб и, зная свою слабость, уклончив. Хрупкий, тонкий как тростинка, вот кажется, ткни пальцем — перешибёшь, но с каждой минутой он обретает непонятную силу, и чем дольше длится бой, тем сильнее он становится, тогда, когда обычный человек уже упал бы в изнеможении, Сарисс только входит в полную мощь. И тогда он становится неодолим.
В такие моменты Амаду бывало боязно за друга: непомерная сила грозила сломать хрупкое тело. Но такое напряжение никогда не длилось долго. Победив, непонятно как, он с улыбкой оседал на песок и застывал неподвижно. И даже засыпал, и добудиться его было невозможно.
Пятки не грубеют, пахнет всегда так, что занюхаешься, даже когда потеет. Кожа — чистый шёлк, как у ребенка, — ни пор, ни лишних волос, только внизу твёрдого как доска живота — тёмный клок, и тот — будто нарочно оставлен прикрыть стыд. Хотя его, конечно, всё равно видно.
Вначале Амад щадил его, не хотел портить холёное тело, но быстро понял, что нежность и хрупкость Сарисса обманчивы: на нём всё заживало как на собаке. Даже если он и пропускал удар, то к концу боя никаких синяков или ссадин уже не оставалось.
Раны затягивались чуть дольше, но всё равно — час-другой, и свежая кожица покрывает кровавое месиво. Так было с ногами, разбитыми в дороге. Амад ждал, что нарастут мозоли, но нет, ступни Сарисса стали вновь девственно нежны.
— А что ты ещё умеешь? — спрашивает Амад, переворачиваясь на спину и глядя в голубую бездну.
Белая галлабия Сарисса наброшена на куст, и они лежат в тени. Хорошо!
— М?..
Сарисс почти уснул и теперь, разбуженный, смотрит недоумённо.
— Ну, про Огонь Творения. Там, во дворце.
Амад уже успел окрестить усадьбу рани дворцом.
— А! — Сарисс перетекает в сидячее положение. — Умею очищать тело от болезней и ядов.
— А ещё?
— Умею не дышать долго, если не шевелиться.
— Ещё умеешь долго не есть. Если не работать, — смеётся Амад.
Сарисс кивает.
— А по канату умеешь ходить? — спрашивает Амад, затаив дыхание. Он до сих пор помнит, как в Таре видел выступление заезжих канатоходцев и потом пробовал повторить всё на малой высоте. Но куда там! Хотя он и считался ловким парнем, но до акробатов ему было далеко. А умение удержаться на тонкой проволоке казалось волшебством — тут ведь и до полёта недалеко!
— Умею.
Амад замирает. Вот какой друг у него! Теперь надо спросить главное:
— А летать? Летать умеешь?