Пять президентов
Шрифт:
«Мерседес» профессора Миллера подъехал к стенду, где была смонтирована установка. Он улыбнулся часовому: тут его знали. Подошёл к аппарату, долго возился, отключая провода, тянувшиеся к маленьким ящичкам — блокам ориентации поля. В них — всё. Два ящичка не больше жестянки из-под чая. Правда, тяжёлые. «Гири, — подумал Миллер, — гири на весах войны и мира». Он отнёс их в машину.
Через десять минут, когда он был уже милях в пятнадцати от полигона, он остановил свой «мерседес» у моста через реку. Вышел. Вынул блоки, положил под передние колёса. Сел за руль и двинул автомобиль. Раздался лёгкий хруст, как сахар на зубах. «Мерседес»
Он переехал мост. Крутой поворот шоссе был огорожен белыми бетонными столбиками, прямыми и строгими, как солдаты. Миллер на ощупь проверил застёжки предохранительного шофёрского пояса. «Жалко всё-таки машину…» — это была его последняя мысль, перед тем как «мерседес», ударившись правым боком в столбик, с визгом отлетел на левую сторону шоссе. Маленькая тонкая струйка побежала к обочине. Наверное, это была вода. А может быть, бензин. А может быть, кровь?
…17:00. Миллера нет. Что он придумал? Душно. Двойник подошёл к окну, распахнул створки и в тот же миг услышал голос мальчишки-газетчика: «Экстренный выпуск! Новый подземный взрыв прошёл успешно!» (Он улыбнулся.) «Миссис Лэлли Кичкин — мать двадцать шестого ребёнка!» (Молодец Лэлли!) «Известный физик профессор Миллер — ещё одна жертва автомобилизма». Двойник вздрогнул. Нет, он не мог ослышаться. Выскочил на улицу, схватил газету и сразу увидел на первой полосе свой искорёженный «мерседес». Отдельно — фотография Миллера: голова откинута назад, глаза закрыты. Не понимая слов, пробежал глазами заметку: «…доставлен в госпиталь св. Фомы…» Где этот святой находится?
Первое, что сказал врачу Миллер, когда открыл глаза в госпитале Святого Фомы, было:
— Прошу вас позвонить по телефону PC-15–875… господину Дорону… и рассказать ему…
— Обязательно, обязательно, — суетливо и ласково ответил врач и тут же начал набирать номер.
«Так, — подумал Миллер, — установки нет. Это раз. Дорон знает, что я в больнице. Это два. Сегодня об этом напишут газеты. — Он готов был смеяться от радости. — Главное теперь — надуть врачей… Какие признаки сотрясения мозга? Тошнота. А ещё? Кажется, сотрясение нельзя проверить никакой электроникой… Итак, он перешёл наконец на легальное положение. „Профессор Миллер — жертва автомобильной катастрофы“. Ха! Ха! Пусть теперь тот покрутится!»
— Если придёт мой брат — вы узнаете его, он очень похож на меня, — пропустите его, пожалуйста, — сказал он самым больным голосом, на который только был способен.
Двойник приехал в тот же вечер, едва не столкнувшись с только что ушедшей Ирен. Миллер улыбнулся, увидев его наклеенные усы.
— Не колются? — спросил он шёпотом.
— Что? — не понял Двойник.
— Усы не колются? — Миллер захохотал. — Может быть, теперь вам купить билет в Аргентину?
— Чему вы, собственно, радуетесь? Разбили мою машину…
— Нашу машину, — поправил Миллер.
— …нашу машину, — продолжал Двойник, — и только ради того, чтобы заставить меня купить эти дурацкие усы? Это не смешно, это глупо. Неужели вы до сих пор не понимаете, что Дорону совершенно наплевать на
— Правильно, — весело сказал Миллер. — Всё правильно. Но вся штука в том, что теперь вам нечего предлагать Дорону.
Он ожидал увидеть на лице Двойника удивление или возмущение. И не увидел.
— Знаю, — Двойник устало махнул рукой, — всё знаю. Я был на полигоне. Вы сняли блоки ориентации поля и выбросили в какую-нибудь помойку. Согласен с вашим выбором: это самая дорогая вещь, которая когда-либо лежала на помойке за всю историю человечества. Но я не буду их искать. Пусть ищет Дорон, если ему жалко двадцать миллионов кларков. А мне эти блоки не нужны. У меня они есть. Вот тут.
Он постучал себя пальцем по лбу.
9. КЛЮЧЕВОЕ УРАВНЕНИЕ
Миллер молчал, а Двойник со вкусом описывал детали открытия. Он так увлёкся, что вынул карандаш и потянул к себе листок с температурной кривой, чтобы изобразить ключевое уравнение.
Это было уже слишком. Перед Миллером сидело его «я», на этот раз не только физическое, но и интеллектуальное. Сидел учёный, которому формулы доставляли чисто эстетическое наслаждение.
— Хватит, — сказал Миллер.
Карандаш Двойника замер.
— Хорошо, коллега, хватит. Но согласитесь, что у нас с вами великолепная профессия. Право, мне жалко лишать вас удовольствия быть учёным.
— То есть как лишать? Почему меня, а не себя?
Это был глупый и ненужный вопрос, но Миллер нарочно задал его, чтобы выиграть время.
— По-моему, это ясно. — Двойник улыбнулся. — В наши дни всесилия доронов жизнь учёного трудна. Я к ней более приспособлен, потому что во мне, к счастью, нет вашего комплекса неполноценности.
— Совести, — поправил Миллер.
— А! — Двойник улыбнулся. — Для нас, учёных, объективная реальность превыше всего. Что такое совесть? В каких координатах прикажете её измерять? Вот так-то.
— Пожалуй, вы правы, — заметил Миллер, — вам легче жить.
— Ну, не сказал бы. Чёрт возьми, кому из нас приходится больше заботиться друг о друге: вам или мне?
— Если вы имеете в виду вариант с Аргентиной…
— Почему? Мы можем рассмотреть и другие варианты. Помнится, в детстве я — значит, и вы, — мы оба мечтали быть художниками. Почему бы вам не вернуться к живописи? Тоже творчество.
— Действительно, почему бы?
— Да и вообще Аргентина не обязательна. Вы можете остаться здесь, вы станете моим братом, документы мы купим. Затем вилла на Коралловых островах, а? Плохо разве?
— Неплохо, — согласился Миллер.
— Но без Ирен, профессор, — сказал Двойник. — Ирен — моя.
Миллер не умел притворяться. Он знал за собой эту слабость. К тому же у него по-настоящему заболела голова.
— Так что же, — сказал Двойник, — обсудим этот вариант?
— Не сейчас. — Миллер закрыл глаза. — Завтра… У меня голова идёт кругом.
— Вижу, вижу, вы побледнели. У вас действительно сотрясение мозга? Бедный мой братик… — Двойник нежно погладил Миллера по плечу.
«А ведь он, пожалуй, не врёт, — подумал Миллер. — Он действительно жалеет меня, ибо считает поверженным. Он просто опьянён сознанием своего превосходства! Это хорошо».