Р.А.Б.
Шрифт:
Мне хотелось сказать всем этим кучкующимся у писсуаров жертвам, что я не отношусь к тем, кто обещал им райские кущи в случае получения места руководителя департамента или немедленное увольнение – в случае проигрыша. Нет, чуваки, поверьте, я не участвую! Мне все равно, честное слово. Но я молча вышел из туалета, потому что мое признание только напугало бы их еще больше.
По дороге к своему месту я заглянул в приоткрытую дверь, откуда как из улья доносилось монотонное гудение. Там сидели мои «торгаши». Они все были на своих местах и, открыв рот, внимали рассказам людей из
Я поздоровался и стал разворачиваться к выходу, но тут кто-то из девушек спросил:
– Александр, а во сколько у нас собрание?
– Собрание? – непонимающе отозвался я.
– Ну… да.
– Общее собрание отдела, в связи с новым расписанием. – Протасов встал и скрестил руки на груди. – Как в соседних отделах.
– По поводу увольнения Львова, – подсказали из угла комнаты.
– Собрание… – Я посмотрел в потолок. – А зачем?
– Ну… там… одного из менеджеров должны сделать руководителем департамента, так? – неуверенно продолжил Протасов.
– Так, – кивнул я, – и?
– И в этих новых обстоятельствах все должны сделать рывок. – Он умолк и стал вертеться по сторонам, как бы обращаясь за поддержкой к остальным.
– Все должны показать, на что способны, – опять подсказали ему.
– Мы должны в этот месяц сработать в сто раз лучше…
– А вы что, плохо работаете? – тихо спросил я и прошел к окну.
– Нет, но… «соседи» рассказывали, что у вас, у менеджеров, начинается настоящая конкуренция, и кто-то один…
– Это буду не я.
За моей спиной началось движение. Люди ерзали, потом начали вставать со своих мест, подходить ближе, ближе, пока не взяли меня в кольцо.
– Слушайте, а «бабье лето» в этом году что-то затянулось, – зачем-то сказал я, глядя на клены, стоявшие на противоположной стороне Арбата и не спешившие сбрасывать свои кроваво-красные листья.
– А тебе сказали, что тебя не назначат, даже если отдел покажет лучшие результаты? – спросил меня кто-то.
– Нет, не говорили.
– Наш отдел расформируют?
– Нет.
– Сольют с другим?
– Что произошло?
– Что-то поменялось?
Меня обволакивала разноголосица. Люди, которым единственный раз в жизни предоставили возможность не загонять себя ради чужой карьеры, не разрываться надвое и не умирать в этом пластиковом ящике, недоумевали. Они не могли поверить. Они чувствовали подвох. И им была до фонаря эта затянувшаяся хорошая погода, багровые клены на той стороне улицы и солнце. Они хотели докопаться до истины. Они боялись, что с ними произойдет что-то худшее. Например, что сейчас я скажу: «Вы все уволены» – или, или… что может быть хуже?
А по обеим сторонам Нового Арбата увядали незабудки, но никому до этого не было дела. Незабудками занималась группа специально обученных таджиков, которые два раза в месяц проверяли состояние клумб, вырывали сорняки и подсаживали новые растения. И казалось, оранжевые безрукавки таджиков-флористов, привлекают большее внимание прохожих, чем сами цветы. Клумб никто не замечал, во всяком
– С тобой все нормально? – спросила Колосова, пытаясь развернуть меня за плечо.
– Все хорошо, – улыбнулся я, – у нас ничего не меняется. Мы продолжаем работать в прежнем режиме. Как обычно. Просто я не хочу быть руководителем департамента.
Кто-то хрипло выдохнул. Послышался кашель. Сдавленный шепот. Колосова протянула мне жвачку, которую я машинально положил в карман и пошел к выходу. Жвачка со вкусом арбуза, который я ненавижу. Я выбросил ее дня через два, найдя поутру в кармане пиджака.
15
Пятнадцатое октября было погожим осенним днем. Деревья Пресненского парка не торопились сбрасывать листву, а прохожие девушки не торопились менять летние платья на что-то более основательное. На открытой веранде кавказского кафе сидели молодые люди с газетами в руках, у входа в американское посольство собралась группа студентов с пластиковыми стаканами, наполненными кофе. И солнце светило ярко, а небо, нахмурившееся было серым дождем, вдруг прогнало облака. Было очень тепло. Настолько, что проезжавшие «бомбилы»-кавказцы вытаскивали наружу руки, подставляя их встречным потокам воздуха и держась за крыши своих «шестерок» и «семерок». Бабушки аккуратно вышагивали по плиткам парковых дорожек, а внуки беззаботно играли в мяч, и все было так спокойно и умиротворенно, что можно было подумать, что ты не в Москве, а где-нибудь в Центральной Европе.
Но потом светофоры зажглись зеленым, и мимо меня поехал плотный поток маршруток, набитых служащими с неприветливыми, готовыми к труду, но по большей части – к обороне лицами, и выглядело это так, будто маршрутки ехали не сами, а их везли на огромной ленте-транспортере. Стоявший на бордюре клерк в помятом костюме внезапно сорвался, перебежал дорогу, едва не опрокинув мне на капот алюминиевую банку с «джин-тоником», выругался, не поворачивая головы, и умчался прочь, задев портфелем бампер соседней машины.
А из припаркованной у обочины «девятки» зазвучали злые гитарные переборы и строгие слова о том, что «десантура атакует с неба». И из дырки в ограде стадиона вылезло трое здоровенных лбов в спортивных костюмах, один из которых выронил бутылку с пивом, та громко раскололась и оросила асфальт мутным содержимым. Лбы не расстроились и в качестве компенсации немедленно пристали к двум студенткам. Проходивший мимо мужчина попытался сделать им замечание и, тут же ознакомившись с ассортиментом вербальных угроз, опустил голову и засеменил дальше. Сидевшие в «девятке» пассажиры, чьи похмельные лица были хорошо видны через опущенные стекла, одобрительно заулыбались, и это говорило в пользу того, что пацанчики все еще бодрячком, Европа все еще там, где ей и положено быть, а все мы – дети Данилы Бодрова. И лето прошло, а бодрящие солнечные лучи созданы лишь для того, чтобы утренняя Россия встала с колен и пошла на работу.