Раб
Шрифт:
– Твои дела. – Гнутый снял очки и посмотрел на часы. – Через полчаса трогаем, иначе не успеем дотемна.
Он почувствовал, что у него есть руки. Но лучше бы их не было. Непослушными снопами они валялись рядом с телом, и то, что в них происходило, назвать болью, значило не сказать ничего. Сколько времени прошло до того момента, как он смог пошевелить пальцами, не известно. Ещё через некоторое время он смог опереться руками о песок и сесть. Тут же живот скрутило вновь. Но его не вырвало. Просто спазм.
С усилием раздвинув веки глаза, он огляделся. В блёклых прозрачных разводах,
Тот, что был ближе и меньше ростом заговорил:
– Ну, что Ромэо, бля? Проснулся? – Второй усмехнулся и не сказал ничего.– Наёбся, бля? Теперь будешь отрабатывать за всю хуйню. Пизда, бля, она дорогая нынче. – Он хохотнул, оскалившись половиной рта, и его страшные глаза сделались почти белыми. – Короче, Гнутый. – Он повернулся к высокому. – Поехали уже. Ни хера ему не будет.
– Тебе видней, Китаец.
– А хули, ты сразу съезжаешь?
– Ты его исхуярил, не я.
– Короче, бля…
– Пи-ить… – Он не узнал свой голос. Это были какие-то животные звуки. Человек так говорить не мог.
– О. – Китаец с удивлением уставился на Гнутого. – Говорит.
– Дай ему воды.
– Я ему яйца отрезал бы за Мару.
– За Мару? За шалаву эту?
– Заткнись, бля.
– Да она шмара малолетняя.
– Заткнись, бля, говорю по-хорошему!
– Она без этого, – Гнутый, не обращая внимания на угрозы Китайца, изобразил жестом половой акт, – не может. Её только, наверное, ты и не драл.
– Звали пасть, бля! – Китаец зверем глянул на Гнутого. Его глаза сделались совсем белыми и превратились в щелки. Он шагнул и коротко, носком ботинка ударил сидящего на песке в грудь. Тот снова завалился на спину и опять закашлялся. Китаец перевернул его на живот, как барану прижал голову коленом и снова закрутил руки проволокой за спиной. – Хер ему, а не воды. – Ухватив за волосы, Китаец подтащил его к багажнику. На песке остались борозды и пятна крови. – Приятного путешествия, Ромэо. – Тело шмякнулось в багажник и издало стон. Китаец ударил его кулаком в спину и захлопнул крышку багажника.
Снова мрак, запах бензина, грохот и тряска. Он несколько раз терял сознание. Рук снова не было и, кажется, начинало исчезать лицо.
Он снова видел море и её – поджарую, горячую, гибкую и голую. Она то погружается в воду, то иглой вырывается из её волн. Чёрные глаза сверкают.
– Иди ко мне, милый.
В глаза ударил белый свет.
– Ты кого привёз?
– Чё, кого. Кого просили, того и привёз.
– Охуел? – Раздался короткий смешок. – На нем места живого нет. Пять штук, не больше. Если выживет. Гнутый, а ты куда смотрел?
– А я чё? Он как узнал, что этот Мару трахал, так и охуел.
– Гнутый, заткнись, сука.
– Она ему специально рассказала, он и завёлся.
– Ты чё, Портной. Смотри, какой здоровый. Оклемается, бля.
– Китаец – садист ты херов.
– Да через два дня уже пахать будет.
– Через два дня?!
– Ну, через четыре.
Свет слепил. Он мог разглядеть только чёрные силуэты. Он понимал, что говорят
«УМЕРЕТЬ».
– Короче, Китаец, тащи его к Деду. Выживет – будем говорить за бабки. Нет – в яму. С Марой как хочешь, так и рассчитывайся. Всё, дебил.
– Да чё дебил, бля, сразу?
– А кто ты? Тащи эту падаль отсюда!
Он снова провалился во тьму и открыл глаза, когда почувствовал как, что-то влажное прижимается к его губам. Голова судорожно дёрнулась на встречу. Он впился онемевшими губами и всосался в это. Вода. Она тонкой струйкой скользнула в горящее иссохшее нутро, пробуждая к жизни, как капля дождя оживляет семя, долго пролежавшее в сухой земле.
Он не отпускал это влажное и источающее воду, пока не утолил первые, самые жестокие приступы жажды. Тело вновь ослабело, и он уснул.
Время превратилось в пунктирную линию, состоящую из коротких обрезков сознания. Он приходил в себя. Что-то вливалось внутрь. От этого внутри становилось тепло, и он снова засыпал. В те моменты, перед его глазами, и он это почему то хорошо запомнил, всё время покачивался язычок пламени, будто перед самым лицом горела свеча. А за ним, в тусклом свете как в золотом тумане он видел лицо. Измождённое, в морщинах, окутанное белым облаком волос лицо старца с широко открытыми синими глазами. Глаза улыбались, и от этого становилось хорошо и тепло, и головная боль утихала. Старец, бормотал тихим низким голосом. Хотелось выгнуть позвоночник, и вывернуться самому себе под мышку головой. Лицо зудело. Из глаз лились слёзы.
И вот, открыв в очередной раз глаза, он больше не почувствовал боли. Он осторожно повернул голову вправо, потом влево. Ничего не болит. Он напряг шею и огляделся. Никого.
Мышцы ослабели, и он уронил голову. Напряг плечи, согнул руки в локтях, сжал кулаки. Слабость. Он согнул в коленях ноги и попытался подтянуть их к животу. Ему это удалось, но с огромным трудом. Тело покрылось испариной, но по мышцам пробежала приятная судорога. Захотелось встать.
Осмотревшись, первое, что увидел – перед ним, прилепленная прямо к дощатой стене, горела свеча, вся в потёках и каплях. Вокруг дощатые стены. Сколоченные не плотно, они пропускали внутрь лучи красного света. Они ложились на пол полосами. Казалось, с наружи бушевал пожар. Сверху свешиваются сухие стебли травы. Приглядевшись, Андрей увидел, что под потолком, скрывая собой перекрытие, в неимоверном количестве и разнообразии трава свисала сухими пучками. Некоторые уже почернели от времени. Некоторые, ещё даже не высохшие до конца, зеленели стеблями и листочками и покачивались на весу. Слева он разглядел дверь. В щели и не плотности по периметру створки, как и сквозь стены, врывался красный свет, и дверь казалась входом в ад.
Вход разверзся, и он увидел огонь. На огненном фоне чернел силуэт человека с огромной головой и без рук. «А вот, наверное, и сам рогатый».
Раздался скрипучий голос:
– Проснулся? Хорошо.
Андрей приподнялся, что бы получше разглядеть вошедшего, но голова закружилась и перед глазами всё поплыло. Он успел разглядеть измождённую фигуру в каких-то длинных одеждах, удерживающую на спине большой тюк, который Андрей, не разобрав, принял за огромную голову.
– Ну-ну, – снова заскрипел голос из темноты. – Полегче. Ожил – уже хорошо, а ходить научишься.