Радио Судьбы

Сафонов Дмитрий Геннадьевич

Впереди послышалось жужжание. Монотонное и назойливое. Оно то затихало, то становилось громче. Джордж огляделся и подумал, что жужжание доносится из-за собачьей будки, стоявшей чуть слева от крыльца.

Оттуда.

Будка была здоровенная. Просто огромная, как маленький дом.

«Что за песик там живет?» Он видел звенья толстой цепи, лежащей на земле. Цепь не шевелилась. Будка скрывала от него то, что было к ней... «Привязано, пристегнуто, принайтовлено... ПРИСОБАЧЕНО...»

Джордж снова остановился. По его расчетам – он по-прежнему боялся оглядываться –

до калитки было пять-шесть ша гов. «Если этот песик вдруг проснется и выскочит, то у него будет сытный обед. Я ничего не упустил? Я все сказал правильно, да? Ведь, судя по размерам этого скромного жилища, здесь обитает помесь собаки Баскервилей с лошадью Пржевальского, и меня ему хватит только на обед. На ужин уже не останется...». Джордж проглотил комок, застрявший в горле.

«Интересно, с чего он начинает кушать? С ног? Или с головы?» Сапоги словно прилипли к дорожке, он не мог сделать ни шагу. «Нет, он, наверное, первым делом моет руки. И повязывает салфетку на шею. Вот с чего он обычно начинает».

Джордж постоял еще немного, затем рассудил, что если бы собака была на месте, то она давно бы уже залаяла и бросилась на него. Ну а поскольку этого до сих пор не произошло...

Он вытянул шею, пытаясь заглянуть за будку, но ничего не увидел. Тогда Джордж медленно пошел вперед, на крыльцо, кося глазами в сторону конуры.

Сначала показались мохнатые лапы и перевернутая миска. Над миской – точнее, над ее содержимым, выплеснувшимся на землю – кружились зеленые жирные мухи. Это они так отвратительно жужжали.

Джордж ступил на первую ступеньку крыльца, чувствуя, как страх постепенно успокаивается, укладывается в его животе ровными плотными слоями... Теперь, если собака вдруг бросится, он побежит не обратно, за калитку, а на крыльцо, за дверь, ведущую на застекленную веранду.

Эта мысль придала ему уверенности. Джордж поднялся еще на две ступеньки, бросил последний взгляд на собачью будку... и остолбенел.

Теперь он понял, что так привлекало мух. Вовсе не собачья похлебка, а... «Собачьи мозги, хотя, на мой взгляд, они выглядят не очень-то аппетитно».

Огромный лохматый пес лежал на боку, вытянув все четыре лапы. Казалось, он отдыхал. Его поза была спокойной и мирной, но... Там, где у собак должна быть голова... «Конечно, если речь не идет о собаках-мутантах...» На том самом месте была жуткая каша из крови, мозгов и кусочков костей.

«А здесь не любят животных...» – промелькнула идиотская мысль.

И сразу вслед за ней последовало небольшое уточнение. «Здесь, наверное, никого не любят...»

Джордж решил, что тянуть не стоит, он нажал на кнопку и разогнул пальцы, отпуская узкое лезвие на свободу.

«Мне кажется, Сошник был неправ. Когда нам все-таки доведется свидеться, я скажу ему только одну вещь: никогда не выбрасывай „перо“, если не уверен, что оно тебе больше не понадобится. Пожалуй, лучше всего это сделать в зале суда. Но не раньше».

Он вошел на веранду. Через застекленные маленькие окошки, чередующиеся в шахматном порядке, как пчелиные соты, он хорошо видел будку, но... Совсем

не хотел на нее смотреть.

«Полагаю, стучаться в дверь будет излишним. Даже – немного наигранным...»

Он приоткрыл дверь, ведущую с летней веранды в теплую, зимнюю часть дома, и прислушался.

И не услышал ничего, кроме оглушительного тиканья часов.

В доме было тихо, но тишина эта... В ней словно чего-то недоставало. Какого-то ощущения уюта и спокойствия. Выражаясь избито, это была... ГРОБОВАЯ тишина.

Джордж заставил себя перешагнуть порог, хотя сам едва ли понимал, зачем это делает. Ему и так уже все было ясно.

«Прекрасная картинка: любящий хозяин с берданкой на плече несет верному псу плошку аппетитного дымящегося варева. Ставит ее на землю, снимает ружье и... Суп – на первое, картечь – на второе... Да-а-а... Собака-то, конечно, друг человека, а вот человек – собаке... Не всегда».

Была еще одна мысль, которая тревожила его больше всего. А где оно, это самое ружье?

Джордж осторожно продвинулся вперед и оказался в небольшой комнате, которая, по всей видимости, была чем-то вроде зимней кухни. Здесь была печка, точнее, две печки – голландка и русская – в одной. Стол, который раньше наверняка стоял в середине, был сдвинут в угол, половики задраны...

Джордж тихонько выглянул из-за угла печки и почувствовал, как сердце его учащенно забилось. В центре, в полу, чернел квадрат открытого люка, ведущего... «Прямиком в преисподнюю, куда ж еще!» В погреб. От дальнего угла люка к следующей двери тянулась дорожка круглых, размером с пятак, темно-красных капель..

Ему показалось, что он уловил какое-то шевеление и слабый звук, доносившийся из погреба. Что-то похожее на... стон.

Джордж тяжело задышал, будто тащил на себе рояль с пианистом в придачу. Он вжался спиной в стенку печки и услышал, как скрипит кожа, трущаяся о побелку.

«Что угодно! Что угодно мне посулите, но я не сделаю ни шагу. Сейчас я потихоньку выйду на улицу и...»

Стон повторился. Теперь он слышал его отчетливо. Он доносился оттуда, из черной глубины погреба. И...

«Хорошо, что здесь нет Риты. Она бы наверняка заставила меня сделать какую-нибудь глупость. Например, спуститься вниз и разыгрывать из себя милосердного самаритянина. Ну уж нет. Я вышел из того возраста, когда...»

Стон стал громче. Он тянулся на одной протяжной ноте и никак не хотел обрываться. Так кричит кролик, попавший в силки – отчаянно и страшно, как ребенок. А ведь, наверное, это действительно стонал ребенок...

«Замолчи, замолчи...» Стон не прекращался.

– ЗАМОЛЧИ-И-И! – заорал Джордж, бросился к люку и захлопнул его. Он подтащил стол и поставил его сверху, стараясь шуметь как можно сильнее, лишь бы не слышать этого протяжного стона.

Он отступил назад, боясь, что стол вот-вот начнет двигаться, трястись, медленно отъезжать в сторону, подпрыгивать на открывающейся крышке, хлопающей, будто вставная челюсть во рту старика. И тогда из щели между люком и полом покажется детская рука в мелких капельках крови...