Ранчо
Шрифт:
Перед отъездом она оставила подругам записку, что вернется вечером. Ей хотелось провести с ним весь день.
Сначала они побывали у водопада, потом поднялись в горы, откуда открывался захватывающий вид. Они долго гуляли. Он рассказывал ей о своем детстве, семье, мечтах. Она не припоминала, чтобы с кем-либо ей было так же хорошо и спокойно, как с ним.
На обратном пути они остановились у заколоченного ранчо. Гордон объяснил, что некогда его владелец был самым зажиточным в округе, но потом он умер, а для публики, посещающей Джексон-Хоул, оно не представляет интереса.
Гордон сообщил Тане, что ранчо продается по сходной цене, но требует ремонта. Потенциальные покупатели отказываются от него из-за удаленности и несовременности. От Джексон-Хоула досюда сорок минут пути. Таня мысленно сравнила ранчо с декорациями из старого ковбойского фильма.
Они обошли дом и заглянули внутрь. Хозяйский дом довольно просторен, а рядом располагались вполне приличные домики для работников. Тут же – полуразрушенные конюшни и большой амбар с прохудившейся крышей. Поместье производило благоприятное впечатление. Таня поняла, что Гордон неравнодушен к нему.
– Когда-нибудь мне хотелось быприобрести такое ранчо, – признался он, глядя на горы и щуря глаза. От порога дома открывался потрясающий вид на долину. Здесь есть где кататься верхом и пасти коней.
– Чем бы ты тут занимался?
– Привел бы все в божеский вид, разводил бы лошадей. На этом можно неплохо заработать. Главное – стартовый капитал, сама покупка. – Ему было стыдно за сограждан, не отваживавшихся купить это золотое дно. Неужели на свете не осталось сообразительных деловых людей?
Таня признана его правоту. Ей пришлась по вкусу первозданность этого места, и она уже представляла себе, как прячется здесь на всю зиму. Ранчо сулило массу заманчивых возможностей.
– Разве отсюда можно выбраться, когда навалит снега? – поинтересовалась она.
Гордон утвердительно кивнул:
– Запросто! Дорога отличная. Понадобится только снеговой плуг. Часть лошадей пришлось бы отправлять на зиму на юг, но часть можно было бы оставлять здесь, в отапливаемых стойлах.
Он засмеялся: какой смысл строить планы в отношении ранчо, которое ему не принадлежит? Впрочем, Тане не пришло в голову назвать его прожектером.
Они еще немного поколесили по окрестностям, затем Гордон пригласил ее поужинать в старый ветхий ресторан в получасе езды от города, куда любили наведываться ковбои. Он мог бы пригласить ее в местечко поизящнее, однако боялся, что, где бы они ни появились, люди узнают её и начнут бесноваться.
Ей понравился старый, ресторан. Утолив голод, они вернулись к нему.
Таня была в восторге от его общества и, зная, что пора возвращаться, оттягивала расставание. Они сидели у него в гостиной и слушали музыку. Потом он поставил ее любимый компакт-диск. Дослушав запись, она спела ему ту же песню. Он снова решил, что ему снится сон. Она подняла его на смех.
– Доказать, что все это явь? – Она стала стягивать с него одежду.
– Тем более! Чистые фантазии: я слушаю Таню Томас, которая в это время меня раздевает.
– Ничего подобного!
Они хохотали, возились, как малые дети, без устали целовались.
– Наверное, правильнее бы взять и перетащить сюда мои вещи, – проговорила она хрипловатым, полным соблазна голосом, сводившим его с ума.
Он улыбнулся, думая о ней и о своей любви:
– Уверен, миссис Коллинз с радостью предложит нам свою помощь, стоит только сообщить ей, что ты доживешь свой срок в моем доме.
Оба прыснули.
– Может, ты сам переедешь к нам?
– А что, неплохо. В таком цветнике я бы...
Она заставила его умолкнуть, опять предложив ему любовь, и он застонал от ее прикосновения:
– О, как хорошо, Танни...
Они лежали так до рассвета. Она помнила, что должна уйти тайком, чтобы ее никто не заметил. Как же она ненавидела приближающийся миг ухода!
– Не хочу тебя отпускать, – грустно признался он, наблюдая, как она одевается. Он сам вымыл ее в своей крохотной ванной. Там они чуть было не набросились друг на друга снова, но вовремя остановились. – Что же я буду делать, когда ты уедешь?
Он так походил на потерявшегося мальчонку, что она улыбнулась ему материнской улыбкой. Ей тоже до смерти не хотелось с ним разлучаться – в следующее воскресенье она улетит в Лос-Анджелес, чтобы снова выйти на поле битвы...
– Может, поедешь со мной? – предложила она, сознавая, что это звучит дико, но испытывая боль при одной мысли о скорой разлуке.
Он оказался дальновиднее ее.
– Думаешь, это надолго? Что бы я там делал? Отвечал на звонки? Расставлял дома цветы, преподнесенные тебе почитателями твоего таланта? Просматривал твою почту? Состоял бы при тебе телохранителем? Совсем скоро ты бы меня возненавидела, да я и сам стал бы себе противен. Нет, Танни, – обреченно заключил он, – мне там не место.
– И мне, – удрученно созналась она, не представляя, как вырваться из замкнутого круга.
– Это твоя, а не моя жизнь. Говорю тебе: скоро ты меня возненавидишь. – Он знал, о чем говорит. То же самое сказал ей когда-то Бобби Джо, вернувшийся в Техас, исполненный ненависти к бывшей жене. – Я этого не хочу.
– Как же нам быть? – простонала Таня, готовая запаниковать.
– Не знаю. Подумай сама. Я бы мог иногда к тебе наведываться, пока это не надоест одному из нас или сразу обоим. Ты тоже могла бы сюда заглядывать. Купи себе здесь дом. Это пошло бы тебе на пользу: было бы где спрятаться после всего этого безумия, которым я любовался после родео, и прийти в себя. Другое дело, если бы ты тут жила. Могла бы проводить здесь часть года, а я бы всегда ждал твоего появления, Тан. Если бы мы жили здесь вместе, то появился бы смысл и в моих наездах в Лос-Анджелес. Я бы делал все, что ты пожелаешь: оставался, не приставал, исчезал, ждал тебя столько, сколько понадобится. Но чего я не хочу, так это переезда в Лос-Анджелес, отказа от жизни, которой живу, твоей ненависти ко мне, которая в таком случае неминуема.