Раса
Шрифт:
Она первая лезет через завал. Стаскиваю её. Не женское дело подвергать себя опасности когда есть мужчины. От злости шипит, чуть ли не царапается, но я непреклонен, заставляю её занять место между детьми и замыкающим Семёном.
Перебираюсь через завал. Пока спокойно, но кто-то ж его устроил и не просто так. Всюду клетки. Двери открыты, кое-где валяются человеческие кости и черепа в мерзких оскалах. Воняет разложением, где-то валяются трупы.
Идём по дороге. Неизвестность давит на психику. Глаза лихорадочно шарят по сторонам, даже глазные яблоки запекло. Вновь завал. Перелезть через него уже нет возможности, он заполнен до свода. Но рядом ход ведущий вниз. Лезем по ржавой лестнице. Выходим на следующий
закончится! Вспышка в голове. Вот, всё и закончилось, мелькает запоздалая мысль. Сознание меркнет. Проваливаюсь словно в гроб.
Неприятное гудение, конечности дрожат, слабость. Глотаю, что-то солёное, чуть не рву. Кровь. Моя кровь. Губы разбиты. Голова пылает от боли. С трудом открываю заплывшие глаза. Знакомые места. Клетка. Я внутри. Она закрыта. Приподнимаюсь на локтях. Рядом стонет Семён и лежит без движения Грайя. Детей нет. Меня бьёт словно током. Вскакиваю. Удивительно быстро боль отступает. Я в клетке, ярость вскипает в крови. Подхожу к двери, хватаюсь за решётку. Трясу. Толстые прутья изгибаются, стонут, нагреваются, но… выдерживают мой нечеловеческий натиск. Семён подползает ко мне:- Никита, я их видел, страшные очень. Детей забрали, — друг скрипит зубами. Зашевелилась Грайя. Со стоном перекатывается на живот, пытается встать. Семён забывает о боли, мгновенно оказывается рядом и помогает ей встать. Жрица держится за живот, губа рассечена, алая кровь льётся на волевой подбородок и с него капает на упругую грудь, выпирающую из материи комбинезона, задерживается у выпуклости сосков и срывается вниз, оживляя серую каменную крошку.
— Недооценила этот скот, — кривится горящее от ярости её лицо.
— Любого противника надо уважать, — не к месту заявляю я.
Жрица одаривает меня взглядом полным ненависти. Ёжусь, словно я во всём виноват. С раскаяньем повторяю про себя: "язык враг мой".
Грайя улавливает моё состояние, взгляд теплеет:- Прости, меня заносит, — говорит она, потупив взор. Не по рангу ей оценивать мои умозаключения.
А вот и они. Из темноты выплывают долговязые фигуры. Ничего общего с каннибалами Новой Гвинеи не вижу. Осанки гордые, зелёная кожа блестит словно мрамор. Излишеств в украшениях нет, одежда лёгкого покроя, прикрывает тела вплоть до голых пяток. На поясах сверкают острые клинки. Безусловно, это не каменный век. Грайя предвзято к ним относится. Но суть нашего положения, очевидно, это не меняет, мы для них мясные животные.
Людоеды приблизились к решётке. Изучают нас. Глаза холодные, лица бесстрастные. Я подхожу совсем близко, впиваюсь взглядом в глаза. Они легко выносят взгляд, но нечто улыбок скользит по лицам.
— Вы, что, нас съедите? — в упор гоню им мысль.
Они смеётся столь весело, что теплеет на душе.
— Неужели считаете нас человекоедами? — их мысли как бабочки порхают над нами. — Мы скормим вас Другим, — бабочки обломали крылья и рухнули к нашим ногам.
— Сволочи, — лает жрица и плюёт в них кровью. Один из долговязых с удовольствием слизывает кровь. Врут, с отвращением думаю я, людоеды. Самые настоящие людоеды.
— Ни какого прогресса, оболочка, простая оболочка, — делится мыслями Грайя.
— Права, — я разочарован, всё же надеялся на благополучный исход. — Где дети? — требую от них ответа.
— А дети причём? Воспитаем, будут одни из нас.
В глазах темнеет, ярость вновь овладевает мной. Вспыхивает корона на плече, искры со злым шипением падают на землю. Вновь хватаю стальные прутья, на этот раз едва не ломаю их. Но не ломаю. Людоеды отступают, испуг выплёскивается наружу, но поняв, что у меня ничего не вышло,
Они уходят. Мы сгрудились друг возле друга. Я, Семён и жительница глубоких пещер. Мы как родные, трагедия общая.
Семён целует Грайю, женщина дрожит как лист на сухой ветке. Катятся по нефритовому лицу, прозрачные как хрусталь, слёзы. Семён утешает её, как может, я храню молчание. Мысли скачут в голове, а вверху толстая черепная коробка. Идей нет.
Глава 27
Прихожу к выводу, ну и дилетанты мы. Ловушку поставили столь очевидно. Ещё табличек не хватало: "прямо, чуть левее, а вот за эти камнем, мы вам по голове дадим". Стыдно перед Аскольдом, сколько раз он демонстрировал нам, как необходимо себя вести в незнакомых местах. Я только поддакивал, ведь это так понятно, да и Аскольд всегда рядом. Вот и вляпались. Сильно беспокоит судьба детей. Не могу простить себя за такой промах. Что-то необходимо решать. Осматриваюсь. Клетка изготовлена со знанием дела. Всё добротно, с любовью подогнаны прутья, строго выдержаны зазоры, допуска. Вверху вижу закреплённую сеть, на случай если необходимо быстро обездвижить строптивых узников.
Наблюдения совсем расстраивают меня, шансов выбраться нет. Придётся ждать. Вряд ли долго будем сидеть здесь. Людоеды ушли за Другими. Кто они такие? Пришельцы? Или их слуги? Мутанты, выведенные для того, чтоб не умереть в нашей атмосфере? Я содрогаюсь от того, что нас сожрут. Причём не наши земные хищники, это не так противно, а нечто чуждое. Боюсь, даже души будут искалечены, после смерти.
Семён трогательно ухаживает за Грайей, обтирает её лицо от крови, прикладывает примочку к рассечённой пухлой губе и, о чём-то ведут разговор. У жрицы то разгораются в пламя глаза от гнева, то проступает на лице нежность.
Действительно, долго ждать не пришлось. Слышится звук, подкованных в железо, сапог и, шлёпанье босых ног. Из темноты показываются наши долговязые знакомые, но рядом идёт коренастое человекоподобное существо. Тяжёлая, словно оплывший воск, голова, покоится на плечах, без признаков шеи. Прорези для глаз, едва виднеются из многочисленных складок. Руки перекручены жгутами выпуклых мышц, на пальцах короткие, треугольные когти. На нём кольчуга как у рыцарей средних веков, на коротких, толстых ногах сапоги из грубой кожи. За поясом торчит мой бластер. Гоблин! Я так его сразу окрестил.
Он вплотную подходит к прутьям, мощно и тяжело дышит. Всё заполняется звериным запахом. Существо внимательно разглядывает. Грайя напугана, отползает вглубь клетки. У Семёна, в глазах ненависть, бугрятся тугие мышцы. Если б они сейчас сошлись один на один, шансов у гоблина, не было никаких.
Но гоблина интересую, прежде всего, я. Теперь он сверлит меня взглядом. Ни каких эмоций не вижу на безобразной морде. Я легко выдерживаю тягучий взгляд. Чудовищу это не нравится, он кривится, толстые губы расходятся, плоский, раздвоенный на конце, фиолетовый язык, мелькает в чёрной щели. Слышу его мысли:- Хм, мяса совсем нет. Что за герои пошли сейчас? Столько сил бросили ради этого недоношенного.
— А, ты глуп, жабья твоя голова. Мозги твои в кишечнике, вот-вот шлёпнутся на землю. Как жить будешь дальше без них? — я сознательно издеваюсь, хочу вывести его из себя, глядишь, и найду слабые места.
— Не обделён юмором, очень забавно. Ещё придумаешь нечто похожее? — сказано это с таким спокойствием и насмешкой, что, напротив, я едва не выхожу из себя. Вот сволочь такая, меня на место ставит, жаба жирная!
Гоблин откровенно ухмыляется, понимает, что посадил меня в лужу. Но я уже спокоен, его сильные стороны мне понятны, это тоже плюс.