Раскол

Караев Ариф Валимханович

— Обеспеченные уехали уже давно. К слову сказать, и в Сумгаите богатые армяне покинули город задолго до тех ужасных событий. Но многие остались.

— Я слышал, что многие из участвовавших в бесчинствах находились в состоянии наркотического опьянения. Это правда?

— Сказать, что это массовое явление, не могу, но кое-какие факты это подтверждают.

— Так что все-таки происходит в городе?

— В городе имеют или, точнее, имели место массовые беспорядки, сопровождаемые грабежами и убийствами граждан в первую очередь армянской национальности.

— И в городе нет достаточно сил, чтобы это остановить?

— Силы такие в городе имеются, но по непонятным для меня причинам они не задействованы.

— Но это же полный абсурд!

— Или предательство.

Я больше склоняюсь ко второму. Ну хорошо, вернемся к твоей миссии. Через десять минут сюда подъедет Рауф, тот самый, с которым ты достаточно успешно работал прошлый раз. Он в курсе дел, с ним ты и должен выполнить приказ Алексея Васильевича. Только еще раз очень тебя прошу, не ввязывайся в то, что сейчас происходит на улицах города. Помни, у тебя есть свое и очень важное задание. Ну, хорошо, если нам не удастся увидеться до твоего отъезда, считай, что я пожелал тебе счастливой дороги.

Когда за Полковником закрылась дверь, Вагиф машинально посмотрел на часы. Было около двенадцати дня. Он предполагал, что в его городе происходят какие-то ужасные события, но и представить не мог, что все обстоит так катастрофично. Он ходил из угла в угол, стараясь понять на основе прочитанного и услышанного от Полковника, какие именно силы ввергли в пучину бессмысленного кровопролития жителей города и с какой целью, но так ни к чему и не пришел. Его разум отказывался хладнокровно анализировать происходящее, полностью находясь во власти с трудом контролируемых эмоций. То, что не должно было произойти, тем не менее происходит. Те, кто должны были не допустить такого разгула страстей, бездействуют, равнодушно взирая на происходящее. Это было ужасно, в первую очередь ужасно своей необъяснимостью, и это страшило Вагифа, заставляя его все отчетливее ощущать свою беспомощность перед молохом каких-то таинственных, всемогущих, безжалостных сил.

Рауф пришел вовремя. Поздоровавшись в коридоре, он прошел на кухню. Вид у него был уставший: осунувшееся лицо, мешки под глазами. Чувствовалось, что он не спал несколько ночей.

— Ну, как ты? — тихо спросил Вагиф, наливая ему крепкий чай.

— Так себе. После того как нас перевели на казарменное положение, немного лучше, а то жена совсем запилила, — попытался сострить Рауф, закуривая сигарету.

— И давно вас так, бедненьких?

— Порядочно. Ну хорошо, не будем тянуть время. Что-нам надо сделать?

— Для начала попытаться разобраться в случившемся.

— Ты что, шутишь, нам двоим разобраться в этом вселенском бардаке, который гордо именуется кое-кем «национальными проблемами»?

— А почему бы и нет? И почему двоим? Что, в «конторе» больше не осталось смелых, не боящихся ответственности офицеров?

— Остались, конечно, остались. Да, для хорошего дела не грех и постараться, только вот как этих честных офицеров вытащить из здания комитета, а?

— С этого мы как раз и начнем.

На деле все оказалось куда проще. Рауф с Вагифом доехали до нового здания КГБ к часу дня. Остановив машину на узкой улочке у здания кинотеатра, они расстались. Рауф направился на работу, а Вагиф пешком спустился вниз, где в одном из двухэтажных особняков начала века проживала Зара. О своем приходе он ее предупредил заранее, позвонив из квартиры, где остановился.

Поздоровавшись, Вагиф сразу перешел к делу, попросив немедленно связать его с Алексеем Васильевичем. На квартире Зары наряду с обычным телефоном был установлен так называемый «прямой провод», то есть телефон, выходящий на секретные военные линии и позволяющий сразу связаться с нужным абонентом практически в любой точке Советского Союза при полной гарантии конфиденциальности разговора. Буквально через несколько секунд Вагиф услышал в трубке знакомый голос мэтра.

— Что случилось? — пророкотал он глуховато.

Вагиф вкратце объяснил ситуацию, выразил свое недоумение по поводу того, что в Москве нет достоверной информации о происходящем, и попросил разрешения провести независимую от местных органов оперативную работу по выяснению истинных причин и инициаторов происшедших

событий. В связи с чем настойчиво просил разрешения привлечь к работе некоторых сотрудников местного комитета.

— Хорошо, а мой приказ? — нерешительно произнес Алексей Васильевич.

— Его я тоже выполню, — твердо ответил Вагиф.

— Уговорил, — произнес наконец мэтр. — Но имей в виду: во-первых, желательно по возможности не афишировать, что для этой операции привлечены местные сотрудники, и, во-вторых, мне кажется, что у тебя на проведение необходимой работы очень мало времени, скажем, до ночи. Не забывай об этом.

Вагиф опустил трубку и, медленно вытащив сигарету из пачки, закурил.

— Ну, а ты что обо все этом думаешь? — тихо спросил он Зару.

— Что я думаю? — переспросила она, также закуривая.

Вагиф никогда не видел ее курящей и потому с удивлением взглянул на нее.

— На площадке по соседству до позавчерашнего дня жила женщина, с которой я не была особенно близка, — ты сам знаешь, порой и на обыкновенные соседские отношения нет времени, — но тем не менее испытывала к ней некоторое расположение. Она армянка, преподавала русский язык и литературу в средней школе. Жила с двумя дочками, без мужа, который погиб в автокатастрофе. Более чем за десять лет жизни по соседству между нами никогда не возникало разногласий. И вот как-то вечером, именно тогда, когда только-только начинались все эти митинги в Карабахе, она позвонила мне по телефону, поинтересовалась, не занята ли я и попросила разрешения зайти на минутку. Я, как сейчас помню, была очень уставшая, но от встречи не отказалась, и через полчаса мы уже сидели у меня на кухне. Я приготовила крепкий кофе, и мы не спеша обсуждали обычные бытовые проблемы, а потом она как-то неожиданно спросила меня, что я думаю о происходящем. И я сразу почувствовала, что именно этот вопрос привел ее ко мне. Я начала ее успокаивать, говорить, что все образуется. Подобные проблемы и раньше возникали, но всегда, как правило, решались. Так будет и на этот раз. Хочу обратить твое внимание, что разговор этот произошел еще в самом начале конфликта. Тогда, когда к этому все, в том числе и большинство бакинских армян, относились как к досадному недоразумению, которое в самый кратчайший срок разрешится. Она еще, хорошо помню, искренне возмущалась требованиями, которые выдвинули карабахские армяне, поскольку считала, что время не такое легкое и выход надо искать сообща, вместе, а не порознь, поставив во главу угла экономические проблемы.

Вагиф внимательно слушал Зару, и ему постепенно стало передаваться ее с трудом сдерживаемое волнение.

— В заключение, — продолжала Зара, — моя соседка рассказала, что военрук в их школе, тоже армянин, предложил всем преподавателям-армянам написать открытое письмо карабахцам и пристыдить их, напомнив, что все мы живем в одном великом государстве и это самое главное. После той встречи мы как-то больше не разговаривали, только «здравствуй» — «до свидания», все некогда, все куда-то спешили. Я не раз хотела сама к ней зайти, особенно после трагедии в Сумгаите, да все не получалось. Хотя нет, один раз все-таки зашла, но ее не было. Дома оказались две ее дочки, красивые такие девчушки, одной лет семнадцать, а другой двенадцать. В последний раз я видела ее пятнадцатого. Я тогда весь день была на ногах. Ужасный был день, наверное, три эти дня, с тринадцатого по пятнадцатое, я буду помнить всю жизнь. Так вот, часа в два я забежала домой. К слову сказать, последнюю неделю я не видела своих соседей и почему-то была уверена, что они успели выехать из города. Вбегаю в квартиру, чтобы захватить кое-какие бумаги, и вдруг вижу, как в прихожей (дверь я оставила открытой) появилась моя соседка. На нее было страшно смотреть — осунулась, взгляд безумный. Встала в дверях и тихо так шепчет скороговоркой: «Девочки моей старшенькой уже два дня как нету дома». Я спрашиваю: как это нету? «Не вернулась от подружки», — отвечает. «А подружка?» — кричу я. «А там никого нет, — отвечает, — я уже была там ночью, совсем никого нет», — и медленно так сползает с кресла, на которое я ее посадила.