Расплата
Шрифт:
– Андрей ведь никогда не говорил вам, что он гей, верно? – спрашивает Эмили, прерывая ход моих мыслей.
– Нет. – Я смущаюсь.
– И из-за этого вы на него сердитесь.
– Мне все равно, кто с кем спит, – натянуто отвечаю я. – Но мы долгое время были друзьями. Он должен был рассказать мне.
– Он хоть раз солгал вам? – уточняет она. – Или вы просто сделали предположения, которые вам больше нравились?
Я вспоминаю, что Андрей говорил мне во время нашей встречи в Риме: мой взгляд на мир настолько закоснелый, что я далеко не всегда вижу людей
– Дело не только в том, что Андрей не признался в своей ориентации, – оправдываюсь я. – Есть и другие вещи, о которых он умолчал, куда более важные.
– А вы никогда ничего от него не скрывали?
Только тот факт, что я предал Дженну, одного из его близких друзей, переспав с Катей, его сестрой. Я не отвечаю.
– Позвольте задать вам один вопрос. – Эмили отскакивает в сторону, так как волна норовит залить ей туфли. – Вы с Андреем были в одном бизнесе, верно?
– Более или менее. – Я с облегчением меняю тему разговора.
– Он упоминал, что часто звонил людям, которых никогда в жизни не видел, и договаривался об обмене акций или облигаций стоимостью в сотни миллионов долларов всего лишь на основе одного телефонного звонка.
– Примерно так финансовые рынки и работают на уровне крупных предприятий.
– Мне трудно понять это. Когда клиника купила ксерокс, мне пришлось подписать договор, в котором было тридцать страниц.
– Верхушка финансового рынка похожа на английский мужской клуб, – отвечаю я, радуясь возможности наконец-то и себя показать специалистом. – Ваше слово – вот ваши облигации. Нет ничего хуже, чем поставить под удар свою репутацию.
– Именно к этому я и веду. Андрей не считал, что ваш мужской клуб готов принять людей, отличающихся от большинства. Ваш друг боялся за свою репутацию.
– Но, похоже, он преодолел этот страх, – раздраженно возражаю я.
– Мне не нравится ваш тон.
– А мне не нравится, что вы пытаетесь оправдать Андрея.
– Я не пытаюсь его оправдать. Я пытаюсь объяснить. – Эмили делает глубокий вдох, а потом громко выпускает воздух из легких. – Прежде чем мы доберемся до дома Андрея, я должна вам кое о чем сообщить.
– И о чем же?
– У Андрея СПИД.
– О Господи. – У меня такое ощущение, будто мне заехали ногой в живот. – Но он в нормальном состоянии?
– Нет. Иначе меня бы здесь не было. В августе я поставила ему диагноз: африканская лимфома. Это тяжелый рак лимфы, связанный с ВИЧ/СПИДом. Лечение в США лучше, чем в Москве, поэтому я определила Андрея в больницу при университете Стоун Брук – здесь, на Лонг-Айленде. У них хорошая программа лечения онкологии, вызванной СПИДом, и я знакома с некоторыми сотрудниками.
– Но почему он тогда не в больнице? – Я задаю этот вопрос, но растущее чувство непоправимого уже подсказывает мне ответ.
– Лечение не помогло ему, – мягко говорит она. – Врачи в Стоун Брук выписали Андрея в качестве любезности, чтобы он мог умереть в более комфортной обстановке.
Слезы брызнули у меня из глаз. В памяти всплывает образ из тех далеких дней в
– Вон там. – Эмили показывает на оранжерею вдалеке, на вершине покрытой травой дюны, и берет меня за руку, чтобы отвести туда. Я не хочу идти, боясь увидеть побежденного болезнью, умирающего Андрея.
– Идемте же, – настаивает она. – Очень важно попрощаться.
Ступеньки ведут к крыльцу. Я вытираю лицо рукавом, а Эмили открывает раздвижную дверь, и мы оказываемся в кухне с цементным полом. За шестиугольным металлическим столом сидит крупный негр в зеленом костюме хирурга, пьет диетическую колу и читает газету при свете голой лампочки без абажура. На столе, у его локтя, находится крошечный монитор. Звук приглушен, но я слышу, как женский голос выводит незамысловатую мелодию а капелла. Когда мы заходим, мужчина смотрит на нас.
– Никаких изменений. Я дал ему лекарство двадцать минут назад. Сознание то возвращается, то пропадает.
Эмили проводит меня в гостиную с очень высоким потолком. Стены из шлакоблоков пересекает ржавая труба, ее ответвления изогнуты под немыслимыми углами и усеяны датчиками с разбитыми стеклами. Мы поднимаемся по алюминиевым ступеням на затемненный балкон, где Эмили тихо стучит в дверь, прежде чем открыть ее.
Андрей лежит на больничной кровати, рядом с ним, на стойке, висит капельница, а к металлическому изголовью прикреплен баллон для газа. Прозрачные полиэтиленовые стенки кислородной палатки размывают черты его лица. Он будто съежился, на глазах у него повязка, а на голове – бледно-голубая вязаная шапочка. Приоткрытое окно впускает морской воздух, марлевые занавески трепещут на ветру. Церковные свечи мерцают на подоконнике, на мраморной полке над фальшивым камином и на полу из мореного дуба. У дальнего конца кровати сидит миссис Жилина; она сжимает руку Андрея в своих руках и тихо напевает.
– Я вас уже не раз предупреждала, – шепчет Эмили, присаживаясь на корточки, чтобы подобрать две еще яркие, но уже оплывающие свечи с пола возле кровати. – Кислород тяжелее воздуха. Он опускается вниз. Вы же пожар устроите.
– В этом доме гореть нечему, – холодно отвечает миссис Жилина. – Арендовать его было ошибкой. Он уродлив.
– Вы уже встречались? – спрашивает Эмили, переводя взгляд с миссис Жилина на меня.
– Встречались, – говорит миссис Жилина и бросает на меня равнодушный взгляд.
Я собираюсь спросить ее, почему во время нашей последней встречи она сказала, что не знает, где находится Андрей, но понимаю, что сейчас неподходящий момент. Я пришел сюда повидаться с Андреем, а не разбираться в ее постоянной лжи.
– Пойду приготовлю чаю. – Миссис Жилина встает с кресла, опираясь на палку. – Думаю, вы вдвоем сможете составить компанию Андрею, пока я не вернусь.
– Разумеется, – говорит Эмили. – Нам с Питером еще о многом надо поговорить.