Расплата
Шрифт:
Только сейчас понял он смысл христианского обычая погребения покойников в гробах. Гроб защищает тело не от соприкосновения с землей, да телу это и ни к чему. Но живых нужно оградить от тяжелого зрелища. Здесь же все было на виду. В двух метрах от него прямо в землю клали тело Ахмеда. В простой, естественной позе. Это был не обезличенный, чуждый, усыпанный цветами кусок лакированного дерева — Билл видел тело человека, которому он был обязан своей жизнью и чью жизнь он мог бы спасти, если бы захотел… Размозженное лицо, вырисовывавшееся сквозь натянутую ткань пелены,
Чтобы хоть как-то облегчить свои душевные страдания, Билл отвел взгляд от тела и посмотрел на Кельтум, которая пыталась утешить мать. Глаза его прищурились. На обезображенном, исцарапанном лице старухи кровь смешалась со слезами, а лицо Кельтум было мрачно, губы сжаты, она, казалось, стыдилась страданий своей матери. Вот она повернулась, склонилась над ней и что-то сказала — тихо, раздраженно. Руки ее сжали плечи старухи, будто она собиралась встряхнуть ее. От глаз Билла не укрылось, как девушка тайком взглянула на Бухилу. Очень странный взгляд в этих печальных обстоятельствах, она словно просила прощения и в то же время злилась. Прощения — за что? За какое-то свое упущение?
Он посмотрел на бесстрастное лицо Бухилы. Имам почувствовал взгляд Билла и медленно повернулся. Взгляды их встретились. Билл не отвел глаз, храня на лице, как и тот, другой, полное безразличие. И все же не смог скрыть своего презрения, в котором, однако, сквозило невольное признание дьявольского искусства этого человека. Немигающий взгляд Бухилы словно ошпаривал кипятком, но он выдержал его и скривил губы в тонкую, язвительную усмешку. Усмешка эта стала чуть шире — он заметил на лице имама нечто похожее на раздражение. Улыбка исчезла с его лица, и он отвернулся к могиле.
Короткая похоронная церемония закончилась, они вернулись к машине. Билл и Кельтум удобно усадили стариков и оказались лицом к лицу на посыпанной белым гравием аллее. Бухила и его компания держались чуть поодаль.
— Вы не плакали? — тихо произнес Билл. Его вопрос звучал утверждением.
Кельтум метнула взгляд на Бухилу, выпрямилась и энергично тряхнула головой:
— Нет.
— Мне казалось, что Ахмед значил для вас гораздо больше, чем этот человек. Он стоил ваших слез.
Она закусила нижнюю губу.
— Он был моим братом.
— А разве сестрам уже не полагается оплакивать своих братьев?
Мускулы ее лица судорожно дернулись, губы безобразно расплылись.
— Я оплакивала его, когда он был жив. А теперь уже поздно.
— Поздно горевать, Кельтум?
— Ахмед покончил жизнь самоубийством, — нервно дернула она головой. — А самоубийство считается у нас страшным грехом. — Ее губы дрожали, она жадно глотала воздух. — Мой брат горит в аду! — Она выпалила эти слова, и наконец-то хлынули слезы.
Кельтум уселась в машину и спряталась от неумолимых глаз Бухилы. Билл закрыл дверцу, обернулся и внимательно оглядел имама, потом хмурых юнцов, стоявших рядом, и снова его взгляд вернулся к Бухиле.
— Хорошо живешь, подонок? — отчетливо выговаривая каждое слово, произнес он. Круто повернулся, сел в машину
Когда машина подъехала к дому, ни толпы, ни полиции там уже не было. Парни пробежали между магазином и стоявшими у обочины фургонами и рассеялись. Толпа исчезла вслед за знаменитостями, вдоволь поиздевавшись над их напыщенными позами. Билл помогал Сиди Бею, Кельтум поддерживала мать, которая никак не могла успокоиться и горестно причитала. Они поднялись по узкой лестнице, Кельтум отперла дверь и первой вошла в квартиру. Билл стоял еще на лестничной площадке, когда послышался ее пронзительный крик. Он протиснулся мимо тяжело дышавшего Сиди Бея и вбежал в комнату.
Кельтум стояла на пороге гостиной. Смертельно бледная, руки прижаты к губам. В комнате все было перевернуто вверх дном. Билл обменялся взглядами с Кельтум. Девушка, не сказав ни слова, кивнула ему и побежала навстречу родителям, что-то быстро сказала им умоляющим голосом. Сиди Бей ответил ей по-французски, его голос неожиданно приобрел прежнюю твердость.
— Нет, Кельтум. Пропусти меня, я должен сам увидеть, что они наделали.
Он подошел к Биллу, и они вместе с порога смотрели на разгромленную комнату. Старый диван, на котором проводил свои дни старик, был выпотрошен, вытертая парча обивки изрезана в клочья. На полу валялись серая набивка подушек, лохмотья занавесей, перевернутые выдвижные ящики шкафов. Телевизор лежал экраном вниз, с вывороченными внутренностями. Линолеум был изрезан, сквозь дыры зияли доски пола.
Тишину нарушил сдавленный стон Сиди Бея. Старик вошел в комнату, наклонился, подобрал разбросанные среди обломков мебели клочки бумаги. Это была фотография Ахмеда, и он, тихо плача, пытался сложить кусочки в единое целое. Билл судорожно сглотнул и потянул его за рукав.
— Уйдемте отсюда, Сиди Бей. Ко мне домой. Пожалуйста. — Он говорил тихо, ничем не выдавая бушевавшей в душе ярости. Было ясно, что поработали не обычные взломщики. Здесь что-то искали. — У меня найдется комната для вас троих, а я поселюсь в гостинице. Я…
Сиди Бей взглядом остановил Билла, в уголках его глаз снова появились слезы. Качая головой, старик смотрел на кусочки разорванной фотографии.
— Нет, Уильям. Благодарю вас. Мой дом здесь. Люди помогут нам, и мы наведем порядок. — Он взял Билла за руку и посмотрел на него долгим взглядом. — Уильям, скажите, поможете ли вы мне теперь? Останетесь в Париже, чтобы найти тех, кто погубил моего сына? — Он помахал в воздухе клочками фотографии. — Тех, кто натворил все это?
Билл перевел взгляд с умоляющих глаз старика на Кельтум. Взволнованная, она стояла в двух шагах от них. Казалось, девушка отчаянно хотела возразить отцу, но не осмеливалась.
Билл оглянулся на Сиди Бея, пристально посмотрел в его мокрые, безутешные глаза.
— Постараюсь. Останусь на некоторое время, — и повернулся к Кельтум. — У вас есть ключ от дома Ахмеда?
— Да, ключи здесь, — кивнула она, нахмурившись. — Зачем они вам?
— Хочу сходить туда.
— С какой стати?