Расплата
Шрифт:
— Очевидно, родня Бенгана недовольна расследованием причин его смерти. Вот они и попросили его провести самостоятельное расследование. Он позвонил, попросил принять его, чтобы… поговорить об этом.
— Да что об этом говорить? Он сиганул в окно на виду у массы свидетелей. Неужели кому-нибудь может прийти в голову мысль, что это вы столкнули ничтожного педераста!
— Ну и лексика у вас, — вздрогнул Вадон.
— Простите. Гомосексуалиста. Так пойдет? Он выбросился из окна — вы-то здесь при чем?
— Ни при чем, но,
Де Медем уставился на министра, его лицо побелело от ярости.
— Но на основании чего вы согласились на встречу? — вскричал де Медем. Он никак не мог уразуметь услышанное. — Ведь вы же министр, черт бы вас побрал!
— Это я и без вас знаю. — Вадон потряс головой, словно вынырнул из воды. — Но он говорил по телефону намеками. Будто бы у него есть какие-то… документы.
— Что за документы? — подпрыгнул де Медем. Глаза его сузились.
— Не сказал.
— Но ведь он же с чем-то пришел к вам? — прошипел де Медем. Лицо его покрылось мертвенной бледностью, даже губы побелели.
Вадон сглотнул, его глаза шарили по комнате, словно искали путь к бегству.
— Никаких документов не оказалось, — пробормотал он. Глаза его повлажнели, казалось, он вот-вот заплачет.
Вздохнув, де Медем поудобнее уселся в кресле, медленно провел рукой по лицу.
— Ты паршивый идиот, — медленно проговорил он почти шепотом. — Теперь понятно, почему ты явился сюда с таким видом, будто пережил крушение поезда.
— А что я мог поделать? — надулся Вадон. — Он сказал, что Бенгана оставил ему кое-что на хранение.
— Ты ничтожная вонючка, — тихо, глумливо рассмеялся де Медем. — Думал обезопасить себя? Да? Ты так хотел надеяться, что у него что-то есть, что даже согласился встретиться с совершенно незнакомым человеком. Если он раньше не знал, где собака зарыта, то теперь-то уж прекрасно знает. Вот как!
— А что я, по-вашему, должен был делать? Попросить его выложить все по телефону?
— Нет. Разумеется, нет. Так что вы ему сказали?
— Что почти не был знаком с его приятелем.
— И? — Губы де Медема сложились в язвительную улыбку.
— Я не думаю, что он мне поверил.
Де Медем рассмеялся, запрокинув голову, потом с сожалением посмотрел на Вадона.
— Тридцать лет в политике — и так ничего и не поняли. Разве я не прав? Вы живете только телевизором и для телевизора. Прическа, загар! Вот в чем ваша беда — в реальной жизни вы выглядите просто клоуном. — Он вдруг замолчал, насмешливо глядя на притихшего Вадона, а затем грубо рявкнул: — О чем еще он говорил?
— Пытался расспрашивать меня о… моей личной жизни…
— Которую вы, разумеется, не пожелали с ним обсуждать.
— Я оборвал его. — Вадон отпил немного виски из стакана. — Это не его дело. И не ваше. Но и вам, и мне следовало бы хорошенько проверить его. Он что-то пронюхал, и это мне
— Что? — Усмешка исчезла с лица де Медема, он внимательно смотрел на министра.
— Разведка.
— Несколько минут назад вы говорили, что он торгует произведениями искусства. — Де Медем прищурился.
— Торгует он сейчас, а в Индокитае служил в военной разведке.
— Индокитай! — вдруг заржал де Медем. — Вы сами сказали это — Индокитай! Господи, подумать только, еще час назад вы оттуда, — он показал рукой на телевизор, — ругали меня за то, что я живу в прошлом. — Он вздохнул. — Это ничего еще не значит. Вы знаете так же хорошо, как и я, что во Вьетнаме любой американец, знающий дюжину французских слов, непременно попадал в военную разведку. Кому-то же надо было приказывать невинным крестьянам строиться в ряд, чтобы их удобно было расстреливать, — хихикнув, прибавил он. — А ваши источники не сообщают, служит ли он там сейчас?
— Нет. Вышел в отставку. Если это вообще возможно: кто хоть однажды поработал на них… Он даже опубликовал в одном журнале статью, в которой кое-кому наступил на мозоль. Примерно во времена Май Лея.
— И этого оказалось достаточно, чтобы его вычеркнули из списков! — скорчил гримасу де Медем.
— Возможно. Но не это меня заботит, а то, что служил он там не переводчиком, а следователем. И, согласно документам, отличным следователем, упорным, жестким и несговорчивым. Он возбудил массу дел, на которые его начальство предпочло бы закрыть глаза. И они досрочно отправили его домой.
— А нам разве нужны принципиальные чудаки? А? — захохотал де Медем. — Вы займетесь им?
Вадон не ответил. Он поднялся, быстро подошел к столу, на котором стояло виски, звякнул графином о стакан, а затем глотнул виски на целый дюйм. Все это время де Медем смотрел ему в спину с нескрываемым отвращением.
— Понимаю, — тихо произнес де Медем. — Мы не должны требовать от министра, чтобы он марал свои ручки? — Встал, наполнил свой стакан. Улыбаясь, чокнулся с Вадоном и, крепко ухватив за руку, повел его к креслу. — Ну ладно. Я уже давно разобрался в ситуации. Как насчет Брукнера? Он уже здесь? — Де Медем произнес имя израильского премьер-министра со злобой, которая мало вязалась с его внешним безразличием.
Вадон покачал головой. Его загорелое лицо поблекло и выглядело безжизненно.
— Не знаю. Они совершенно отказываются информировать нас, — выплевывал он слова, в его голосе слышалось неподдельное разочарование. — Они, возможно, думают, что однажды ночью смогут воссоздать его из чистого воздуха подобно своре бродячих иллюзионистов.
— Иными словами, — улыбнулся де Медем, — вы позволяете этому ублюдку-послу водить вас за нос? Ну, это не имеет значения до тех пор, пока он не появится однажды ночью. Они одобрили ваши меры безопасности?