Расплата
Шрифт:
— Ну ладно, а то, что он выбрал именно кабинет Вадона?
Лантье поднял руку, согнул пальцы и принялся внимательно рассматривать обломанные ногти. С особым вниманием исследовал ноготь большого пальца, поскоблил зазубрину, а потом просто отгрыз ее зубами. Прошло еще несколько секунд, и наконец он заговорил. Голос звучал монотонно, как у военнопленного, которого силой заставили читать пропагандистский текст.
— Штаб-квартира Кристиана Вадона находится на уровне небоскреба на Монпарнасе, в самом высоком здании парижского центра. Господину Бенгана трудно было сыскать лучшего места для своего замысла.
— Да
— Вы полагаете, что у вашего друга была какая-то особая причина?
— А вы — нет?
Лантье погрузился в размышления. По коридору тащили скандалистку, она неистово вопила, выражая свое возмущение. Когда крики затихли, Лантье негромко заговорил:
— Послушайте меня, мистер Дюваль. Я не хотел принимать вас, но все же согласился, отчасти из-за вашей настойчивости, отчасти потому, что вы разжалобили меня рассказами об отце Бенгана, о его состоянии. Но теперь я вижу, что вы злоупотребляете моим расположением к вам. Вы просите, чтобы я впутал в это дело министра внутренних дел. Но произошло самоубийство чистейшей воды, и полицию оно совершенно не интересует. Как вы не поймете: хотя надо мной есть еще кое-какие мелкие сошки, все равно Кристиан Вадон — мой прямой начальник. И я не позволю использовать себя для потакания безответственным слухам и сплетням относительно каши, заваренной человеком, которого министр едва ли знал…
— А если это ложь?
— Что? — прищурился Лантье.
— Что Вадон вряд ли знал Ахмеда?
— Чем вы это докажете? — Лантье перевел дух и бросил взгляд на дверь.
— Сестра Ахмеда утверждает, что ее брат хорошо знал Вадона.
Резким движением Лантье откинулся на спинку кресла, воздел руки и уронил их на стол.
— Ах да! Мадемуазель Бенгана. Кельтум! — Он вздохнул. — Лучшая ученица господина Бухилы. Продолжайте.
— Это все. Она просто сказала, что Ахмед гордился дружбой с Вадоном.
— О вкусах не спорят, — сухо заметил полицейский. — А что вы об этом думаете? Вы знали ее раньше, до того, как она надела чадру, или как там это у них называется. Можно ли доверять ее словам?
— А почему бы и нет? Бог свидетель, я считаю все, что творит Бухила, жутким беспросветным тупиком, но Кельтум не дурочка. Правда, она очень самоуверенная. Я убежден, что она верит в то, о чем говорил ей брат.
— Господи, как бы мне хотелось, чтобы она рассказала об этом мне!
— А вы пробовали расспросить ее?
— Еще как пробовал! — Лантье раздраженно посмотрел на Билла. — Сколько времени я должен был сидеть и смотреть, как она разглядывает потолок и молчит как рыба? Каюсь, приблизительно через полчаса я был сыт ею по горло и махнул на нее рукой.
— Она вам так ничего и не сказала?
— Ни слова. Я сидел там, задавал ей одни и те же вопросы снова и снова, а она и рта не соизволила раскрыть. И, откровенно говоря, я сомневаюсь, что поверил бы хоть одному ее слову, если б она мне что-то рассказала. — Он покачал головой. — По правде, я от них уже рехнулся.
— От арабов?
— Вспомните, я согласен с Пятой поправкой. —
— С младенчества, — поправил Билл.
— Хорошо. Разрешите мне погадать, что произошло. Вы утверждаете, что она девушка с головой. Бьюсь об заклад, до недавнего времени она была прелестной, общительной молодой особой. Коллективистка, прилежная, может быть, даже честолюбивая. Да? Но однажды друзья затащили ее на какое-то сборище. А там Бухила, с его гипнотическим взором, произносил с эстрады проповедь о спасении.
— Как будто похоже. У нас в Америке не менее дюжины подобных культов. Но не будьте слишком строги к Кельтум, инспектор. Ей пришлось много пережить.
— Что же именно?
— Ну… скажем, жизнь нанесла ей тяжелую рану, — запинаясь проговорил Билл. — Она… в общем, это все. На ее долю выпало тяжелое испытание.
— После того как она, по вашим словам, вернулась из Нью-Йорка?
— Хватит. Это не ваше дело.
Лантье проницательно посмотрел на него и вернулся к первоначальной теме разговора.
— Мне кажется, что все религии так или иначе похожи на эту. У фундаменталистов главная проблема в том, что их лидер играет на расовом антагонизме, и миллионы арабов-иммигрантов, его сторонников, считают себя обиженными.
— Возможно, некоторые из них правы.
— Послушайте. — Лантье глубоко затянулся. — Я не умею корректировать людское видение мира. Я — полицейский. Если кто-то попал под колесо закона, я стараюсь беспристрастно расследовать дело. Кем бы этот человек ни был.
— Даже если?.. — криво улыбаясь, спросил Билл.
— Даже если он иммигрант? — закончил фразу Лантье. Он прикрыл лицо руками, словно на него внезапно свалилась невыносимая усталость. Потом медленно опустил их. — Я мог бы воспринять ваши слова как тяжелейшее оскорбление, но я этого не сделаю. Возможно, я сам неправильно выразил свою мысль. — Он вернулся в свое кресло и уронил руки на стол. — Может быть, господин Дюваль, вам будет интересно узнать, что я стал полицейским вовсе не для того, чтобы ставить свою машину где мне заблагорассудится, не боясь нарваться на штраф. Вас может это удивить, но я всерьез воспринимаю систему, законы и обычаи своей страны. Мне пятьдесят три года, и я помню, или мне кажется, что помню, какой беспорядок здесь царил до прихода к власти де Голля. С младых ногтей во мне воспитали уважение ко всему, что он сделал, уважение к Пятой Республике, если хотите. — С легкой, неопределенной улыбкой он глянул на Билла. — Высокопарно звучит в устах фараона? И все же это истинная правда. То, что дал нам де Голль, стоит защищать. Я именно это и делаю. — Он помолчал, затем протяжно вздохнул. — Так что в ответ на ваш вопрос я вкладываю свои пристрастия и предрассудки, как и любой человек. Но я не допускаю, чтобы все это оказывало влияние на мою работу. Вы меня понимаете?