Распутник
Шрифт:
Но не сказала.
Вместо этого она спросила:
— Почему?
— А почему нет? — компанейски ответил Томми, помолчал немного и добавил: — Мы с тобой дружим сто лет; мы отлично ладим; мне нужна жена; тебе нужен муж.
Он перечислял причины для женитьбы, и они вовсе не казались такими уж ужасными. И тем не менее...
— Я выезжаю девять лет, Томми, и все это время ты мог сделать мне предложение.
Томми хватило учтивости принять огорченный вид, но он тут же улыбнулся:
— Это правда. И у меня нет приличного оправдания
Она тоже ему улыбнулась:
— Чушь. Ты никогда не возьмешься за ум. Почему именно я, Томми? — настойчиво повторила Пенелопа. — И почему сейчас?
Он засмеялся в ответ, но это был не его чудесный, громкий, дружеский смех. Э тобыл нервный смешок. Тот, какой у него вырывался, если он не хотел прямо отвечать на вопрос.
— Пора остепениться, — произнес он, склонил голову набок, широко улыбнулся и добавил: — Да ладно тебе, Пен. Давай ударим по рукам, хорошо?
Пенелопа успела получить четыре предыдущих брачных предложения и воображала себе бессчетное число других, самых разнообразных — от блистательных, драматических, ради которых прерывают бал, до дивных, сделанных без свидетелей в уединенной беседке в разгар суррейского лета. Она воображала признания в любви и неугасающей страсти; изобилие своих любимых цветов (пионов); покрывала, любовно расстеленные на лугу, усыпанном полевыми маргаритками; бодрящий привкус шампанского на языке, когда весь Лондон поднимет бокалы за ее счастье. Руки жениха, привлекающие ее к себе, когда она бросится к нему в объятия и выдохнет: «Да... да!»
Все это, конечно, фантазии, причем одна неправдоподобнее другой, она это знала. В конце концов, двадцативосьмилетней старой деве уже не приходится отбиваться от претендентов на ее руку.
Но уж, наверное, она не настолько устарела, чтобы не надеяться ни на что другое, кроме как «давай ударим по рукам, хорошо?».
Пенелопа легонько вздохнула. Ей не хотелось обижать Томми, совершенно очевидно, что он старается как умеет. Но они и в самом деле дружили сто лет, и сейчас Пенелопе совсем не хотелось портить дружбу враньем.
— Ты меня пожалел, да?
Его глаза округлились.
— Что? Нет! Почему ты такое говоришь?
Пенелопа улыбнулась:
— Потому что это правда. Ты пожалел свою бедненькую подружку, превратившуюся в старую деву. И решил пожертвовать собственным счастьем, лишь бы я вышла замуж.
Он кинул на нее раздраженный взгляд (такие могут позволить себе только старые друзья) и поднес к губам ее руку, поцеловав костяшки пальцев.
— Чепуха. Просто мне пора жениться, Пен. А ты хороший друг. — Он помолчал, на его лице промелькнула досада, но выглядела она так по-дружески, что сердиться на него было просто невозможно. — Наверное, я здорово напортачил, да?
Пенелопа не удержалась и улыбнулась:
— Да, немножко. Я все-таки надеялась, что ты признаешься мне
У Томми сделался скептический вид.
— Прижать руку ко лбу и все такое?
Пенелопа заулыбалась еще шире:
— Именно! И может быть, еще написать мне сонет.
— О, прекрасная леди Пенелопа... Прошу вас, выходите за меня замуж!
Пенелопа засмеялась. Томми всегда умел ее рассмешить. Кстати, совсем неплохое качество.
— Довольно неубедительная попытка, милорд.
Он скорчил гримасу.
Может быть, вывести для тебя новую породу собак? И назвать ее «леди П.»?
— Весьма романтично, — согласилась Пенелопа, — но на это потребуется довольно много времени, разве не так?
Повисло дружеское молчание, но через некоторое время Томми вдруг очень серьезно сказал:
— Пожалуйста, Пен. Позволь мне защитить тебя.
Очень странное заявление, но поскольку он провалился по всем Пунктам брачного предложения, Пенелопа не стала больше цепляться к словам.
Она обдумывала его предложение. Причем на полном серьезе.
Он ее самый старый друг. Во всяком случае, один из них.
Тот, который ее не бросил.
Он умеет ее рассмешить, и она очень, очень к нему привязана. Он единственный мужчина, кто не оставил ее даже после той гибельной разорванной помолвки. Одно это уже говорит в его пользу.
Ей следует сказать «да».
«Так скажи, Пенелопа!»
Она станет леди Томас Оллес, двадцати восьми лет, и будет избавлена (как раз вовремя) от сомнительного статуса старой девы.
«Скажи: да, Томми. Я выйду за тебя. Как мило, что ты это предложил».
Она должна.
Но она так и не сказала.
«Дорогой М.!
Моя гувернантка не любит угрей. Но она, конечно же, достаточно культурный человек, чтобы понять — твое появление с одним из них в руках еще не делает тебя дурным. Питайте отвращение к греху, а не к грешнику.
Твоя П.
P . S . На прошлой неделе Томми приезжал домой, и мы ходили на рыбалку. Он официально мой самый лучший друг.
Нидэм-Мэнор, сентябрь 1813 года».
«Дорогая П.!
Это звучит подозрительно, похоже на проповедь викария Комптона. Ты так набожна? Я разочарован.
М.
P . S . Вовсе нет.
Итон-колледж, сентябрь 1813 года».
Звук захлопнувшейся за Томасом тяжелой дубовой двери еще отдавался эхом по Нидэм-Мэнору, когда на площадке второго этажа, одним пролетом выше, чем стояла Пенелопа, появилась ее мать.