Разбитое сердце

Картленд Барбара

— Возможно, — согласился Питер. — Ход событий нельзя торопить. И вы поймете это, когда пробудете здесь достаточно времени.

— Я не жалуюсь, я всего только хочу разрешить эту тайну.

— Для этого нужно терпение.

— Терпение! Терпение! Боже, меня уже тошнит от этого слова! Мне уже начинает казаться, что терпение является самой главной добродетелью.

— Возможно, так и есть — для вас, — ответил Питер.

Но прежде, чем я сумела придумать какой-нибудь остроумный ответ, появился еще один клиент и заказал чашку чая.

Мы

проработали до половины второго, люди вернулись на свои рабочие места, и только тогда я позволила себе чашечку чая и пирожок с мясом. Чай был хорош, да и пирожок оказался вкусным, хотя мы брали за него всего лишь пенни.

— И что мы теперь будем делать? — спросила я.

— Будем ждать, пока люди не пойдут с работы. Они начинают уходить с половины шестого, но так как на заводе работают посменно, я договорился, что мы будем дежурить до темноты. Теперь нам нужно съездить в деревню и взять очередную партию пирожков и булочек.

— Вы предусмотрительны до мелочей, — проговорила я ворчливо.

— Я всегда работаю эффективно, — уточнил Питер.

— Но не производите подобного впечатления.

— Естественно. Нас, бриттов, с детства учат не выставлять свои эмоции напоказ. И знаете, это совсем неплохо; вам и самой было бы неприятно, если бы мы тут махали руками и трещали без умолку, словно французы или какие-нибудь другие представители романских народов.

Не понимая, дразнит он меня или говорит серьезно, я сказала:

— Как я уже говорила вам, ваше непоколебимое британское чувство собственного достоинства переварить невозможно.

— Когда привыкнете, оно, надеюсь, понравится вам…

Последние слова Питер произнес негромко, и каким-то образом я поняла, что для него они очень важны. Повинуясь порыву, я прикоснулась к его руке.

— Я не ворчу, — сказала я. — Вы великолепны. Я ценю все, что вы делаете, особенно потому, что делаете это против собственного желания.

— Вы и в самом деле так считаете?

— Что считаю?

— Что я не хочу вам помочь! Однажды, Мела, я расскажу вам, сколь много значит для меня это наше предприятие.

— Лучше расскажите прямо сейчас, — потребовала я, но в этот самый момент мы остановились у ресторана и не смогли продолжить разговор.

К семи часам вечера я совершенно лишилась сил. И когда мы возвращались назад в Глазго, я, как мне кажется, даже ненадолго заснула, припав головой к плечу Питера. Помню только, что проснулась от жуткого толчка возле склада, к которому была приписана наша автолавка. Питер взял такси и отвез меня назад в отель.

— А когда выедем завтра? — спросила я.

— Не слишком рано, — ответил он, — около половины одиннадцатого.

— Слава богу! За всю мою жизнь мне еще ни разу не приходилось так основательно потрудиться.

— Привыкнете, — улыбнулся он, — я полагаю, мы проведем здесь несколько недель.

Подумав о том, как горят мои ступни после проведенных на ногах часов и ноют плечи, утомленные неловкой позой над прилавком, я застонала, а Питер усмехнулся:

— Сама

напросилась.

— Я не забыла об этом, — огрызнулась я. — Но у меня все тело онемело так, я не чувствую ни рук ни ног.

— Ну, вам нужно хорошенько выспаться — это помогает. Я, например, буду спать без задних ног.

Возле гостиницы он протянул мне руку:

— Спокойной ночи, Мела.

— Спокойной ночи, Питер. Если бы я не засыпала на ходу, то поблагодарила бы вас более воодушевленно.

— Не стоит утруждать себя такими пустяками.

Какое-то мгновение мы молча глядели друг на друга. Под козырьком над входом в гостиницу было темно, и на всей улице не было ни души, только ожидавшее Питера такси. Мне вдруг показалось, что Питер собирается что-то сказать, но он лишь молча пожал мне руку и повернулся к машине. Не знаю почему, но, проходя по большому и безлюдному холлу гостиницы, я вдруг почувствовала себя ужасно одинокой, и чувство это только окрепло, пока я ожидала лифта, чтобы подняться в свой унылый номер.

Глава девятая

Уже через три дня я почувствовала, что с меня довольно.

Конечно, торговля с киоска была делом утомительным и монотонным, но еще больше угнетала меня перспектива одиноких вечеров в гостиничном номере, так как Питер, поужинав со мной, всякий раз торопился убраться восвояси, утверждая, что мы никоим образом не должны подавать повод для сплетен.

Кто бы мог о нас сплетничать, я понять не могла, потому что гостиница была полна серьезных деловых людей, а также армейских и флотских офицеров; однако я уже успела понять, что при определенных обстоятельствах Питер может вести себя как ужасный упрямец, и любые мои слова не способны изменить его решения.

Посему, когда через три дня кое-что произошло, я не просто обрадовалась тому, что вышла на след, но и обрадовалась тому, что скуке моей и одиночеству приходит конец.

Мы как раз обслуживали уже собравшихся у киоска к двенадцати часам дня людей, активно торгуя пирожками, когда я обратила внимание на невысокого человека, который пил чай, прислонившись к борту фургона. Не знаю, почему мне пришло в голову как-то выделить его из собравшейся вокруг толпы. Может быть, потому, что он показался мне очень уж несимпатичным — у него на носу сидела огромная бородавка, придававшая ему комический облик и делавший этого человека похожим на гнома из сказки про Белоснежку.

Я раздавала чашки с чаем, сэндвичи и сигареты, когда услышала, как он обратился к подошедшему к нему мужчине. Голос его оказался в точности таким, как я и представляла — низким, хрипловатым и, как ни странно, певучим.

— А я тя заждался, Джим, — сказал он.

Джим — мужчина рослый и грубый на вид, к тому же с перебитым носом, — произнес несколько слов, которых я не разобрала, а потом коротышка с бородавкой на носу проговорил:

— Нат Грю ждет сегодня вечером Преподобного, может, подвалишь к нему в полдевятого?