Разбитое сердце
Шрифт:
— Мне нравится, когда ты меня ревнуешь.
— Я не ревную, во всяком случае сейчас. Эта отличная девчонка причинила мне самое большое зло. Самое лучшее, что мы оба можем сделать, — это забыть о ней.
— Но обо мне-то ты не забыла?
— Ты же знаешь, что нет и вряд ли смогу. O, Тим, дорогой мой, это какой-то ад, но я люблю тебя.
— O милая!
Он начал целовать меня, и хотя мне казалось, что большего восторга я еще никогда не испытывала, под ним таились раздор, несчастье, боль, которую ничто не могло утишить или облегчить. Наконец, я отстранилась
— Спокойной ночи, Тим, — прошептала я, — и пока до свиданья.
— Ты сама накручиваешь себя. Не переживай, пройдет время, и все как-нибудь устроится.
— Хотелось бы верить, — проговорила я сквозь слезы.
— Ты должна верить, — настаивал Тим. Он вновь крепко обнял меня. — Ты слишком очаровательна, чтобы быть несчастной. К тому же я люблю, когда ты улыбаешься.
— Постараюсь не забыть об этом, — проговорила я и прижалась щекой к его щеке, такому милому и родному. — Береги себя, Тим!
— Поберегу, не сомневайся в этом, — ответил он и, еще крепче прижав меня к себе, вдруг сказал: — Не уходи, Мела, не оставляй меня!
— Приходится, — ответила я, посмотрев на часы над каминной полкой. — Боже мой! Уже половина третьего. А у тебя завтра подъем в шесть — я слышала, как ты говорил об этом деду.
— Пустяки, — возразил Тим, — даже если бы я устал, это ничего не значило бы. Теперь мы, наверное, нескоро увидим друг друга. O Мела! Не уходи.
Он подхватил меня на руки и понес. Бесшумно ступая по ковру, он пересек комнату и положил меня на подушки крытого дамастом широкого дивана.
Свет пламени не освещал эту часть гостиной, и в бархатной темноте я увидела склонившегося ко мне Тима.
— Мне пора идти, — слабым голосом произнесла я.
А потом притихла в объятиях Тима, ощутив на своих губах его губы.
— Я люблю тебя, Мела. Я люблю тебя! Я не могу отказаться от тебя! — его изменившийся голос звучал требовательно; в пылких поцелуях был незнакомый прежде огонь. И я испугалась — не за Тима, за нас обоих.
Я ощутила его ладонь в свободном вырезе моего платья и ощутила наконец в себе новую силу — силу для того, чтобы воспротивиться искушению.
— Прошу тебя, Тим, — проговорила я, — пожалуйста, не надо!
Я оттолкнула его от себя и вскочила на ноги. Дыхание рвалось из моей груди, я остановилась напротив него, прижимая руки к груди.
— Нет, Тим, — прошептала я. И, не говоря более ни слова, бросилась бежать от него. У двери я оглянулась, бросив последний взгляд на его едва различимую застывшую фигуру. А потом оказалась в холодной тьме зала, на ощупь находя путь к лестнице.
Глава семнадцатая
— Я вижу, тебе жаль расставаться с этими краями, — проговорил Питер, когда поезд медленно тронулся, увозя нас от платформы полустанка.
— Действительно жаль, — призналась я, глядя назад, на серый шотландский туман, легший на вересковую пустошь.
Мне и вправду не хотелось уезжать из замка, о котором всю свою жизнь я думала с пренебрежением и даже с презрением.
За то короткое
Я не могла облечь свою мысль в точные слова, но мне казалось, что замок этот символизирует всю гордость, стойкость и верность предшествовавших нам поколений. Научилась я также и любить своего деда. Я вполне понимала теперь, почему глаза моей мамы так часто затуманивались, когда она принималась рассказывать о родных ей местах. Мы были связаны с ними, связаны плотью и кровью — о чем невозможно было забыть.
Я восхищалась собственным дедом и в известном смысле почитала его. Он словно бы сошел со страниц исторического романа, и, хотя можно было сказать, что воззрениям его присущи некоторые предрассудки, я оценила целостность и силу его характера, поддерживавшего в нем веру в собственные нормы и правила.
Прежде чем проститься с дедом, я расцеловалась с Джинни Росс, которая сказала мне:
— Скажи своей матери, что пора ей вернуться домой. У лэрда впереди осталось не так уж много лет, и хотя он слишком горд, чтобы попросить ее об этом, твою мать ждет здесь самый теплый прием, едва она переступит порог родного дома.
— Я все скажу маме, — пообещала я.
А потом Джинни, взяв мою руку обеими своими старыми морщинистыми ладонями, негромко произнесла:
— Да благословит тебя Господь, детка, и дарует однажды все то счастье, которого ты ищешь.
Я была слишком растеряна, чтобы найти какой-то ответ, но потом удивлялась тому, каким образом Джинни узнала, что я несчастна. Как могла она заметить, что наш тихий и в известной мере романтический брак с Питером нельзя отнести к числу тех идеальных любовных историй, о которых мечтает любая девушка?
Джинни почувствовала правду; только одна она во всем замке заметила, как было мне горько… заметила, что весь остаток ночи я прорыдала — до той самой поры, когда бледный рассвет забрезжил над равнинами и горами. Должно быть, слезы мои были вызваны не одним расставанием с Тимом, но стали следствием всех переживаний и волнений прошедших дней. Как бы то ни было, вернувшись в постель, я не могла сдержать слез — только скулила как школьница, слышащая только звуки собственных рыданий.
По прошествии, как мне показалось, многих часов я встала, умылась холодной водой, протерла лоб одеколоном и отодвинула шторы, чтобы посмотреть на рассвет. Странный покой царил в это утро над всеми окрестностями, замок покоился в такой тишине, словно весь мир затаил дыхание и ждал — а потом, когда небо просветлело, когда земля словно бы зашевелилась, зевнула и села в своей постели, пробудившись к новому дню, я ощутила, что в меня вливается новая сила.
Горечь и тяжесть событий прошедшей ночи рассеялись, и я услышала, как поет мое сердце — столь же чистым голосом, как залетная пташка. Я жива… молода… впереди у меня еще столько всего! Зачем… о чем сожалеть и горевать?