Раздельные постели
Шрифт:
— Нет, ты просто хочешь, чтобы я была такой.
— Наверное, этот парень тоже ничего, раз у него была такая девушка как ты.
Но как раз в этот момент кто-то крикнул снизу:
— Эй, какая у него машина?
Зная, что ее ответ вызовет изумление, она все же была вынуждена ответить:
— Серебристый «корветт».
Мари выглядела так, как будто проглотила речного рака.
— Что?!
— Ты расслышала правильно.
— И ты отвергаешь его! И выглядишь еще такой обиженной.
«Я не выгляжу обиженной! — подумала Кэтрин. — Я не выгляжу!»
Снизу послышался свист, завывания, девический визг.
— Вперед,
Стоя на верхних ступеньках лестницы, Кэтрин дотронулась до живота — в нем была дрожь от боли ожидания. Она чувствовала, как поднимается кровь и обжигает ей щеки.
Это безумие, — говорила она себе. — Девушки вбивали себе в головы странные фантазии и легкомысленное ребяческое волнение. Поэтому твои ногти покрыты светло-коричневым лаком, волосы уложены в великолепную прическу, сама ты напудрена и надушена. Но все это делала не ты, ты ничего не делала, потому что серебристый «корветт» приехал за тобой, а за рулем машины сидит Клей Форрестер. Итак, Кэтрин Андерсон, дыши нормально и не строй из себя большего козла отпущения, чем ты покажешься ему, когда он войдет в эту дверь и увидит тебя!
Вдруг суматоха прекратилась внизу. Потом послышался звук разбегающихся в разные стороны шагов, и наступила неловкая тишина! Кто-то подошел к магнитофону и включил его, когда позвонили в дверь.
Стоя наверху, Кэтрин вдруг ощутила дрожь в нижней части паха и проклинала молча девушек за то что они с ней сделали. Внизу она услышала его голос и закрыла глаза, пытаясь успокоиться.
— Кэтрин Андерсон здесь?
Кэтрин вдруг захотелось стать улиткой и спрятаться в своей раковине. Голос Викки, абсолютно невинный и в то же время совершенно фальшивый, четко доносился снизу:
— Одну минуту, я сейчас посмотрю.
«Посмотрю? — подумала Кэтрин, закатывая глаза. — О Господи!»
— Кэтрин?! — позвала Викки. Мари прошептала за ее спиной:
— Серебристый «корветт», а? — и подтолкнула вперед.
Она спускалась на высоких каблуках с лестницы, и их щелканье, как оружейные выстрелы, звенело в ушах. В панике она подумала, что ей следовало бы в последний миг смыть макияж и, стереть блестящую помаду. «Черт тебя побери, черт побери, черт побери! Что я делаю?!»
Самого последнего идиота нельзя было обмануть той явной тишиной, которая воцарилась в доме. Театральные позы, вытянувшиеся тела, стратегически расположенные таким образом, чтобы каждая девушка могла видеть холл со своего пункта наблюдения в гостиной. Все взгляды устремились на Клея Форрестера. Он стоял у колоннады, как будто для демонстрации и продажи.
Возможно, все не было бы так плохо, если бы он не одевался так изысканно. На нем был европейского фасона серый костюм. В этом костюме он был похож на рекламную картинку дорогих канадских виски. Кэтрин посмотрела на верхнюю часть его темно-красного галстука; он был так безукоризненно завязан на узел, что топорщился на шее, как жесткая петля только что повесившегося человека. Бледно-голубой воротничок сжимал его шею прямо под кадыком, откуда открывался золотистый загар.
— Привет, — поздоровался он, стараясь говорить как можно раскованнее. Он заметил перемену в ее внешности, и от этого у него было такое ощущение, как будто ее отец-бандит только что залепил ему в живот.
«О Господи, — думал Клей Форрестер. —
— Привет, — сказала она в ответ, пытаясь сделать слова такими же холодными, как огуречный бутерброд. Но они получились вялыми, как будто получили ожог от ее горячего лица.
«У нее другие глаза, — думал он, — и волосы, а наряд достоин того, чтобы его снимали в рекламе путешествий в „Нью-Йоркере“.
Он снова посмотрел ей в лицо и увидел, что оно залито румянцем. Залито румянцем!
Кэтрин видела, как двигался кадык Клея, как будто в горле застряла рыбная косточка, и он пытался ее протолкнуть. Она смело смотрела ему в лицо, прекрасно зная, что ее собственное лицо сейчас ярко-красного цвета, молча предупреждая его не выдать никакого намека на удивление или одобрение. Но было поздно. Он тоже покраснел до воротничка. Нужно отдать должное, он держался безупречно, как придворный, и только бросил один взгляд на ее живот, а потом мельком посмотрел на разинувшие рты лица в гостиной.
— У тебя есть пальто?
«О Господи, — подумала Кэтрин, — на дворе октябрь, а я оставляю пальто наверху!»
— Я забыла его наверху…
Из всех присутствующих девушек, Мари, наконец, поступила правильно. Почти галопом она неуклюже спустилась вниз, неся пальто.
— Вот оно. — И без тени смущения она протянула свою руку Клею. — Привет, я — Мари. Не задерживай ее допоздна, ладно?
— Привет. Я — Клей, и не буду ее задерживать. — В первый раз за все время он улыбнулся и крепко пожал ей руку.
«Прыгающий Джегошафар! — подумала Мари. — Он выглядит так хорошо, что его можно съесть! А эти улыбки… Взгляните на эту улыбку!»
Кэтрин протянула руку перед, чтобы взять пальто, но Мари отдала его Клею. Он знал, что нужно делать. Кэтрин с благодарностью смотрела на дверь, когда он набрасывал пальто ей на плечи.
— Желаю приятно провести время, — сказала Мари.
— Спокойной ночи, — пожелала всем Кэтрин. Как будто в детском саду, они все хором ответили:
— Спокойной ночи.
Желая раствориться в воздухе, Кэтрин потянулась к дверной ручке, но рука Клея опередила ее, продемонстрировав его галантность перед девушками. Кэтрин шагнула в блаженно-прохладный октябрьский вечер, который приятным облегчением касался ее пылающей кожи. И все это время за своей спиной Клей и Кэтрин чувствовали взгляды, устремленные на них из окон дома.
Клей шел за ней к машине и чувствовал приятный запах духов, который исходил от нее, слышал стук высоких каблуков, при тусклом свете от веранды видел искусно уложенные волосы. И, не собираясь делать этого, он обошел машину и открыл для нее дверь. Он ощущал на себе любопытные взгляды, его мысли наполовину были заняты ими, наполовину длинными ногами Кэтрин, пока она садилась в машину.
В салоне машины не было слышно хора головокружительных вздохов.
Атмосфера в машине была такой напряженной, что, когда Клей повернул ключ зажигания, шум мотора был приятен. Кэтрин старалась не смотреть на него — что-то в этом мужчине, в его машине, в том, что он делал, когда садился в нее, заводил ее, касаясь приборов, как устраивался на сиденье, как образовывались складки на плечах его пальто, когда он поправлял зеркало, обезоруживало. В нем было слишком много мужественности для утешения. Она старалась смотреть прямо перед собой.