Реализация
Шрифт:
– Но я ничего не понимаю в этой работе, — заметил он.
– Ничего страшного, втянетесь. Главное другое — вы должны себя так, чтобы попасть в поле зрения бандитов: прожигайте жизнь, гуляйте напропалую, развлекайтесь с женщинами свободных нравов. В общем, все должны видеть: вы любите жить на широкую ногу, однако вам не хватает денег, чтобы развернуться по-настоящему. Тогда бандиты непременно на вас клюнут и сделают предложение, от которого вам будет трудно отказаться.
– И кто это будет: Алмаз или Яшка Конокрад?
–
– Что их будет интересовать?
– Крупные поставки платины: сколько, когда, по какому маршруту и с какой охраной. Вы по должности будете обладать такой информацией.
– Хорошо. Вы сказали, что первыми будут людьми Алмаза?
– Да. У меня сложилось впечатление, что Яша Конокрад слегка паразитирует на Алмазе. Похоже, в банде Алмаза у него есть свой человек. Когда этот человек узнает о вас, то сообщит Конокраду. И тогда к вам придёт новый гость. Как только это произойдёт, вы сообщите мне об этом, и мы начнём операцию. Сразу после неё вы исчезнете, Александр. Вернётесь в Томск и постараетесь не появляться в наших краях год-другой.
– Бандиты настолько мстительны? — совершенно спокойным тоном спросил Александр.
– К несчастью, да. Прежнего наводчика они убили.
– Он тоже был сотрудником милиции?
– Нет. Он был гулящим человеком, которому вечно не хватало денег. Поэтому он стал работать на бандитов: сначала на Алмаза, а потом на Конокрада. Как понимаете, долго разыгрывать из себя слугу двух господ трудно не только в пьесе Карло Гольдоне.
Он усмехнулся.
– Мне приходилось играть роль проходимца Труффальдино из Бергамо. Считайте, что я снова влез в его шкуру.
Глава 14
Глава 14
Переговоры с руководством «Главплатины» Смушко взял на себя, а я накупил гостинцев и поехал к Степановне.
– Когда ж ты меня к себе заберёшь, бессовестный?! — с ходу взяла быка за рога та.
– Скоро, Степановна, скоро! Выведу главных гнид в городе и сразу за тобой, — пообещал я.
– Так одних выведешь, другие сами заведутся, — философски заметила Степановна.
– Заведутся, но прежней силы уже не получат.
– Голодный небось?
– Есть такое дело, — признался я.
– Эх, жаль, раньше мне не сообщил, я бы пирогов тебе напекла. Чтобы и тут поесть, и с собой взять, — захлопотала добрая женщина. — Ты когда назад вертаишьси?
– Сегодня, — вздохнул я.
– Что, не могут без тебя в Рудановске энтом?
– Я всё-таки начальник.
– Одно слово, что начальник.
– Не надорвусь, Степановна. Главное, всё правильно организовать. Тогда будет полегче.
– Организует он! Что, я твоего начальства не знаю, что ли? Стоит тебе только в Рудановске дела наладить, так тебя сразу в другую дыру отправят порядок наводить. Ох, не рвался бы ты так, Жора! Твоя работа все жилы из тебя вытянет. Невесту бы себе нашёл, что ли? Она бы поучила тебя уму-разуму… Негоже бобылём столько ходить. А я б, глядишь, детишек твоих потом понянчила бы. Всё радость на старости-то лет!
Степановна снова завела свою «шарманку». Толстые и тонкие намёки насчёт моей личной жизни я слышал от неё не раз. Она даже пыталась познакомить меня с несколькими девушками, но я сослался на страшную занятость и пообещал решить вопрос самостоятельно.
– Успеешь ещё в няньках походить, — улыбнулся я.
Женщина вздохнула.
– Ить время-то летит, я с годами моложе не становлюсь. Совсем старухой скоро стану.
Я хотел сказать что-то хорошее, подбодрить Степановну, но та командным тоном произнесла:
– Не надо ничего говорить, Жора. Сама знаю. Давай руки мой и за стол.
Мы вместе перекусили, потом я стал собираться.
– Пора, Степановна. На поезд нужно успеть.
Мы обнялись, и я вышел из такого тёплого и гостеприимного дома на холодную улицу.
Дойдя пешком до вокзала, купил билет и, чтобы не было совсем скучно, взял у симпатичной киоскёрши несколько свежих газет.
Читал медленно, вглядываясь в каждую строчку.
Вспомнилась фраза из булгаковского «Собачьего сердца» — «не читайте перед обедом советских газет». Лично у меня претензий к прессе не возникло. Содержание статей, заметок, очерков и фельетонов оказалось вполне злободневным. Если сейчас и существовала какая-то цензура, то действовала она на изумление тонко. Даже у меня, человека, пережившего газетную и журнальную вакханалию времён перестройки (пусть маленькая буква в начале слова отразит моё мнение к ней), а потом сверхлиберальные девяностые, возникло ощущение практически полной свободы у журналистов двадцатых годов прошлого века.
Объявили посадку на мой поезд, я сложил газеты и отправился на перрон.
Вагон оказался забитый битком. Люди разве что на головах не сидели.
Кое-как примостившись между полной дамой с усиками над верхней губой и не менее дородным мужичком, я, незаметно для себя, задремал под стук колёс.
День выдался напряжённым, неудивительно, что стоило немного расслабиться, как усталость тут же взяла своё.
Проснулся я от страшного рёва паровоза, звук был такой мощный, что уши заложило. Состав резко дёрнулся, с верхних полок попадали люди. Со всех сторон послышались недовольные возгласы и крики.