Рейд
Шрифт:
– Что ты думаешь о Мери?
Я думаю, что их отношения – симптом более глубокой проблемы. Но этого я не скажу.
– Ей было неловко. Неожиданный гость. Ты скоро уезжаешь….
У каждого есть свои правила, чего нельзя делать. Одно из моих: никогда не говорить плохо о подругах моих друзей.
– Когда мы вернемся, ее там уже не будет.
Я понял это еще до нашего отъезда.
Так это не то чтобы его настигло осознание собственной смертности. Не мрачная безнадежность овладела командиром клаймера. Если взглянуть поближе,
Осознание собственной небезошибочности? Допустим, в прошлом патруле он совершил какую-то нелепую ошибку, и лишь по счастливой случайности она ему сошла. Человеку такого сорта это было бы как заноза в сердце, поскольку вместе с ним могли погибнуть сорок семь человек.
Возможно. Но такая вещь скорее сломала бы кого-то вроде Пиньяца. У Старика никогда не было претензий на совершенство. Только на близость к нему.
– Когда я вернусь домой, ее уже не будет.
Его глаза где-то далеко отсюда и в давнем прошлом. Эти мысли уже его посещали.
– И записки не оставит.
– Ты правда так считаешь?
Я едва не пропускаю свою реплику.
Мери – не Проблема. Симптом, проблема, но не Проблема.
– Скажем, просто такое ощущение. Ты видел, как мы жили. Как собака с кошкой. Единственная причина, из-за которой мы оставались вместе, – нам некуда было разойтись. Не потому, что стало бы хуже.
– В каком-то смысле стало бы.
– Это как?
– В преисподней у грешников скорее всего есть чувство защищенности.
– Да. Возможно.
Он вытаскивает из кармана трубку и разглядывает чашечку.
– Ты знаешь, что на Первом клаймерном флоте до сих пор не было ни одного дезертира? Мог быть.
На мгновение он кажется мне морским капитаном старых времен, командиром парусника, стоящим одиноко, ночью, на ветреной палубе, глядящим на освещенные луной барашки волн, и холодный бриз шевелит его соломенные волосы и бороду. Море – вулканическое стекло. Пенится и кипит кильватерный след. И поблескивает от биолюминесценции.
– В какой же дальний порт на море полуденном стремимся мы?
Удивленный взгляд.
– Это еще что?
– У меня возник образ. Помнишь поэтическую игру?
Мы играли в нее в Академии, по пенни на круг. Она была популярна в средних классах, когда мы открывали новые измерения для себя быстрее, чем могли усвоить. Темы в то время были по большей части похотливые.
– Моя очередь выдумывать строчку, ты хочешь сказать. Хорошо.
Он задумывается. А тем временем Кригсхаузер приносит кофе.
– Занзибар? Хадрамаут? Берег Слоновой Кости? Или далекая Тринкомали?
– Омерзительно. Это не строчка, это список для прачечной.
– Кажется, она подходит к твоей. Припомни, я никогда не был в этом силен.
Он откладывает в сторону трубку и делает глоток кофе. Под действием гравитации корабля мы можем, если хотим, пить из чашек.
– Я воин, а не поэт.
– А?
– «А?» Ты прямо как офицер Психбюро.
На этот раз это пугало, чем бы оно ни было, не покажется. По крайней мере без моей подачи. А у меня нет никаких идей насчет того, как закинуть удочку.
Мне кажется, я знаю, как чувствует себя сыщик в погоне за убийцей-психопатом. Он знает, что этот человек здесь, убивает, потому что хочет, чтобы его поймали, но сама иррациональность убийцы не дает никакой возможности его поймать….
Не в той ли роли, которую он здесь разыгрывает, его проблема? В этой игре в супервоина? Или это крик поэта рвется из-под маски командира? Конфликт между требованиями роли и природой играющего ее актера?
Я думаю, что нет. Воин – это его квинтэссенция, насколько я его знаю.
Он выбрал меня потому, что я не из его банды. И теперь, возможно, он прячется от меня по той же причине.
– Ты занесен в список кандидатов Командной Академии? – спрашиваю я, меняя тему.
Не включить в список – значит здорово прищемить ему яйца. Пропустить офицера несколько раз – значит, объявить, что он достиг своего уровня некомпетентности. Никого не выгоняют, тем более теперь, но на дальнейшем продвижении можно ставить крест.
– Да. Скорее всего не попаду туда, пока не закончится эта возня. Я намечен в командиры эскадрильи на следующие два вылета, потом в штаб соединения клаймеров. Бще по крайней мере два года проторчу на Ханаане. Потом, наверное, обратно на флот. Либо эскадрилья истребителей, либо заместитель командующего флотилией. Времени на учебу в Командной Академии сейчас нет. Все обучение в деле.
Здесь кроется слабый шанс. Перспектива повышения попала под угрозу главной сущности войны – внезапной смерти.
– Почему ты пошел добровольцем?
– На клаймеры? Я не доброволец.
– Как? Ты же говорил….
– Только на бумаге. Я просился на Ханаан. Поговори с офицерами нашего возраста. Многие из них находятся здесь по «настоятельной рекомендации» сверху. Что воспринимается как устный приказ. Делается это просто. Клаймеры – это единственное реально работающее из всего, что у нас есть. Для них нужны офицеры. А потому: не служил на клаймерах – не будешь получать повышения. Не откликаешься на требования службы – значит, ты не профессионал.
В его словах звучит желчная горечь.
Он выпивает полчашки и говорит:
– На фига я стал бы просить такое? Шансы, что моя задница будет расщеплена на ионы, пять к одному не в мою пользу. Неужели я похож на полного идиота?
Он вспоминает о роли. Бросает резкий взгляд на Кригсхаузера, который мог слышать.
– А как же быстрое продвижение? Слава? Потому что Ханаан – твоя родина?
– Эта чушь для новых солдат и офицеров. Моя родина – флот.
Очевидно, я слишком пристально смотрю. Старик меняет тему.