Рейд
Шрифт:
– Я расскажу об этом старине Фреду, когда мы с ним будем пить чаи.
Я не понимаю, что случилось с Пиньяцем. Он может камень разозлить, просто стоя рядом с ним.
Моя антипатия отчасти продиктована предрассудками насчет его происхождения. Я это знаю и, очевидно, слишком стараюсь компенсировать. Мелкие черты смуглого лица Пинья-ца напряжены. Может быть, он угадывает мои мысли?…
– Так и сделай. А от меня передай…. А, ладно.
Эйдо пока не нашли.
Пиньяц не удерживается на уровне своей
Это игра, в которой правила жестко определила элита Внешних Миров, но он все равно побьет их на их же условиях.
Он мне не нравится, но я его уважаю. Больше, чем своих сородичей. Им не внушали с детства, что они – отбросы человеческой расы.
И все-таки…. Жители Старой Земли имеют привычку, способную взбесить кого угодно, – во всех своих бедах обвинять чужаков. Кроме того, они до омерзения настойчивы в нежелании самим о себе заботиться. Мы должны, видите ли, носить их на руках только потому, что Старая Земля – Родина.
Предрассудки есть у всех. Пиньяцу стоило бы обижаться на меня меньше, чем на других, – я свои пытаюсь контролировать.
Вейрес рассказывает в присутствии Пиньяца истории про землян. Вот его любимая:
– Слышали историю о землянине, который вернулся домой из бюро социального страхования и обнаружил свою бабу в постели с каким-то мужчиной?
Кто-нибудь обязательно ответит:
– Нет.
– Он бежит в туалет, хватает «Тенг Хуа» и приставляет себе к виску. Баба ржет, а он кричит: «Ничего смешного, сучка. Следующей будешь ты».
В этой истории полно чепухи. Таковы все анекдоты Старой Земли. Пособие для бедных. Крайняя тупость. Промискуитет. Непременное обладание ручным лазером «Тенг Хуа». И так далее.
Когда Вейрес так себя ведет, я начинаю стыдиться за свою родину.
Прогулявшись по кораблю, я прогоняю из своей койки Неустрашимого. Он приспособился в ней бездельничать – здесь его мало беспокоят.
Уснуть не получается. Предстоящее сражение меня больше не тревожит. Мне просто хочется домой. Я устал от клаймеров. Это была глупая идея. Можно я возьму ее назад? Нет? Черт, какая досада….
Сон подкрадывается ко мне незаметно. Мне удается продремать целых двенадцать часов, такого со мной здесь еще не случалось. Я просыпаюсь лишь потому, что Неустрашимый решает станцевать фламенко на моей груди.
– Кот, ты чертовски обнаглел.
Зверь кладет голову на передние лапы в четырех сантиметрах от моего лица и закрывает здоровый глаз. Сквозь грязную рубашку я чувствую его тепло и стук сердца.
– Зря ты завел блох.
Неустрашимый с отвращением изгибается и продолжает спать.
Не понимаю, за что он выбрал меня своим лучшим другом. Я умею ладить с кошками, но понимаю их не лучше, чем женщин. Этот кот живет, как принц,
Я чешу ему за ухом. Он награждает меня урчанием и нежными покусываниями.
Идиллия разваливается под пронзительный вой сигнала общей тревоги.
Я раньше времени прибегаю в операционный отсек, удивляясь, каким образом мне удалось проспать тревогу, когда мы вышли из гипера.
Нет, я ее не проспал. Я застал Уэстхауза, прогоняющего судно сквозь несколько сложных маневров при переходе в новую поисковую зону, и Рыболова, что-то рассматривающего на мониторе.
Таких быстрых результатов я не ожидал.
Глядя через плечо Джангхауза, я вижу, что мы пока ничего не нарыли.
Конечно, нет. Двигаясь в норме, наша цель не произвела бы никаких тахионных возмущений.
– Наш?
Я опускаюсь в кресло старпома.
Рыболов улыбается. Яневич ухмыляется. А командир говорит:
– Молодец. Кто именно?
Я пожимаю плечами.
– Клаймер, но я видел только схемы в учебнике. Там были основы.
– Джонсоновский. Бугор на дуге четвертого пера.
Я смотрю на Уэстхауза. Он Дубасит по клавиатуре, как сумасшедший органист.
На клаймерах нет инстела. На малых расстояниях хитроумные операторы переговариваются на куцем языке маневров через аппаратуру для обнаружения.
Я бросаю взгляд на Старика.
– Это вы бросьте, сэр. И не думайте. Война идет. Это дело серьезное.
Яневич шепчет:
– Выйдем из гипера и обменяемся схемами поиска. Вдвоем мы быстро найдем, где у них скорость меньше.
– Каким образом мы что-то узнаем, не переходя в норму?
Он смотрит на меня странным взглядом.
– Мы уже в норме. Ты что, не заметил? Последние шесть часов мы в норме каждую пятую минуту. Ты не следил?
– Сигналы тревоги….
Нет, лучше помолчать. Я проспал свою вахту.
– Господи! Ты думаешь, я так все время и буду заводить эту дуру? В гробу я видал такие правила. Людям надо спать. Кстати сказать, где ты был с восьми до двенадцати?
Что я могу ответить? У меня нет оправдания,
– Не переживайте, мистер Лучше-поздно-чем-никогда. Главное, что тревогу записывает магнитофон. Этого достаточно.
Ухмылку, которая командиру не вполне удалась, ухитряется соорудить у себя на лице Яневич.
– Ты научишься этим маленьким хитростям. Магнитофон запоминает то, что мы хотим, чтобы он запоминал. Отчет о полете даст возможность узнать, что происходит. Они здесь тоже бывали. Пока ничто не угрожает кораблю и не происходит ничего существенного, они смотрят сквозь пальцы. Надо быть гибче. Не этому ли нас учили в Академии?
– Может быть. Но это не тот флот, который я знал.
– Да?
– Я считал, что в военное время правила соблюдаются строже.