Резистент
Шрифт:
А мне сейчас именно так и хочется поступить.
В дверь снова стучат. На этот раз гость дожидается разрешения войти.
Это Адам; на нем тоже пижама, поверх накинута куртка.
– Да вас тут много, – замечает он. – Что же, Ник, ты-то мне и нужен. Теперь ты один в комнате, поэтому к тебе подселится Архип. Надеюсь, ты не против, потому что он уже переносит вещи.
– А что стало с Иваном? И остальными?
– Иван, Иванна и Алексей оказались не Резистентными. Это ошибка, такое случается. Анализы крови дают гораздо более точный результат, чем реакция на вакцинацию.
– Он
– Они покинули Центр, – невозмутимо отвечает Адам. – Думаю, уже вернулись по домам.
Не сказала бы, что слова Адама успокоили меня. Он ведь не просто так стал руководителем новичков: наверное, любимчик местного начальства, а заодно – их глаза и уши. Если нам врут, то Адам только поддерживает ложь. И все же – хоть немного ясности. Может, мы зря себя накручиваем, и ребята правда уехали домой? На их месте я бы тоже поспешила покинуть ЦИР. Я вспоминаю, как близнецам нравилось здесь. Только они и радовались, что оказались в числе «избранных». И тут – ошибка. Должно быть, им очень обидно возвращаться в обычную жизнь, снова идти в школу и питаться жалкими крохами по сравнению с тем, что дают нам в Центре.
Зато мне возвращение точно не грозит, вспоминаю я, и сердце сжимается в болезненный пульсирующий комок.
Глава третья
Утро наступает не вовремя: я совершенно не выспалась и чувствую себя разбитой. На завтраке меня подташнивает, и я запихиваю в себя только горбушку хлеба, – на большее не способна. Тяжелая выдалась ночь. Я проворочалась в постели несколько часов, думая о том, что будет дальше. Вечером я осмотрела кровать Иванны, ее тумбочку. В ящике нашла карандаш. Его она тоже случайно оставила?
Сразу после завтрака нас ведут на тренировку. В зале не только новички, но и многие другие Резистенты. Дюжина парней играет в футбол, несколько девочек помогают друг другу качать пресс на цветных ковриках. Пахнет свежей резиной. Мне заниматься не хочется, так что я сразу сажусь на лавочку. Тут же подходит девушка лет двадцати, с волосами, убранными в высокий хвост.
– Ты себя плохо чувствуешь?
– Немного.
– Не нужно отвести тебя к врачам?
– Нет, что ты, спасибо.
Девушка недовольно поднимает брови и уходит. На самом деле мне как раз нужно пойти к врачу – но после десяти вечера. Почему Агата держит свою историю в тайне? Что такого в том, что ее забрали в Центр из-за отца? Возможно, я догадываюсь, в чем дело. Может, ее тоже держат взаперти. И она хочет уйти, но не может, а критиковать Центр вообще запрещено… Но нет, дело в чем-то другом.
Ко мне подсаживается Ната.
– Ты какая-то бледная, все в порядке?
– Да, – вру я, чтобы не беспокоить ее, – просто сонная.
После двух часов в зале нам разрешают вернуться в комнаты. Но в холле уже поджидает господин Бернев.
– Доброе утро, Резистенты, – его голос сух, как обычно. – Привезли письма от ваших родственников. Сегодня вы можете написать ответы, но учтите, что рассказывать что-либо о Центре, его местонахождении, работе
Ба не могла мне ничего написать. Она почти не видит! Но, по крайней мере, кто-то заходил к нашим родственникам, – а значит, навещал и Ба. Пока все спешат в комнаты, я подбегаю к Берневу, который уже собирается уходить.
– Простите, но моя бабушка… как она? Ей объяснили, что со мной? И я думаю, что ей нужна моя помощь, она сама…
– Твоя родственница, сто семнадцать тридцать четыре, не сама. Ее отправили в место, где ей обеспечат уход и заботу. Разумеется, письма она не написала, но с ней поговорили и все разъяснили.
От сердца отлегло, но… Куда ее поместили? В больницу или в дом престарелых, разумеется. Ей там не место. Никто, кроме меня, не сможет заставить ее есть, когда она не хочет. Никто не почитает ей на ночь. Никто не успокоит в те моменты, когда она почти не соображает, что происходит. Она стара и больна; и пусть даже Ба смогут назначить хорошее лечение, ей все равно будет одиноко и страшно вне дома.
Бернев, не дожидаясь моего ответа, исчезает, быстро спускаясь по лестнице. Я возвращаюсь в свою комнату и застаю Нату плачущей над письмом.
– Что-то случилось? Плохие новости от семьи?
– Нет, нет, – она утирает слезы рукавом, – просто мама пишет, как скучает по мне.
Жаль ее, но в то же время… мне-то совсем никто не написал. Некому скучать обо мне, кроме Ба. И тут я замечаю на своей кровати белый конверт; он надорван с одной стороны, но сейчас мне все равно. Хватаю конверт и читаю имя: «Артур 11454». Артур!
Быстро вытряхиваю письмо. Мой друг пишет о том, как пришел искать меня после дня прививок, но не нашел ни дома, ни в больнице. Он спрашивал обо мне у всех подряд в больнице и так им надоел, что его запомнили по имени. А потом он снова заходил ко мне домой и застал там непонятных людей, которые помогали Ба собрать вещи. Артур соврал им, что он – мой жених, и ему позволили написать письмо. Еще он получил прибавку к зарплате. На этом новости заканчиваются и начинаются вопросы: где я? Что происходит? Как со мной увидеться? Я не могу ответить ни на один. Но Артур, наверное, и представить не может, как тепло и спокойно мне стало от его письма. Я чувствовала себя абсолютно одинокой, но где-то там, в городе, есть человек, который волнуется за меня. Сижу и глупо улыбаюсь несколько минут.
Дождавшись вечера, начинаю изображать больную. Правдоподобно постанываю, держась руками за живот, бреду по лестнице на нижний этаж: в левом крыле живут старшие Резистенты. Где-то тут комната Адама – он сказал нам номер, но я там ни разу еще не была. Стучу.
– Кто там?
– Это Вероника! Ты не мог бы выпустить меня из корпуса?
Дверь резко открывается, так что я едва не получаю по лбу, и высовывается Адам. Его влажные темные волосы чуть кудрявятся.
– Зачем?
– У меня живот болит, – вздыхаю я, понимая, что актриса из меня не очень. – Тошнит и все такое. Хочу сходить к доктору.