Рис

Тун Су

– Я тут причем? – Чжи Юнь сплюнула пену. – Им досточтимый давно уже был недоволен. И вовсе не ради одной лишь меня: Крепыш деньги присваивал.

– Ты что, не видишь: в лабаз уже пальцами тычут? Ты без стыда, ну а нам какого? Тебе трижды плевать, ну а мне уже нос из ворот показать неудобно.

– Заткни свою пасть! – швырнув щетку в лохань, завопила Чжи Юнь. – Все вы против меня, только смерти моей дожидаетесь. Вам бы хотелось, чтоб в реку меня, чтоб в лапшу искрошили. Тогда б вы натрескались, за уши не оттащить!

– Я гляжу, ты на голову крепко больна. На себя сама лихо накличешь. Тогда и поймешь,

есть ли дело кому до тебя.

– Да кому до меня? Я сама за себя. Я помру, «по дворам, да по семьям» гостинцы потащите. Вот интересно, – вдруг брызнула смехом Чжи Юнь. – Нынче вы все меня поучаете. Сдохну, тогда кто кого будет грызть?!

Бесконечные ссоры Чжи Юнь и Ци Юнь удивляли У Л ун’а. Единоутробные сестры, а больше похожи на кошек, исполненных духа вражды. В любое мгновенье готовы встать в стойку и выпустить когти, и снова спокойствие и безмятежность лабаза взрывает их крик. Отчего же никто не прикроет их «смрадные рты»? У отца не хватило бы духу. Хозяин не столько любил дочерей, сколько их опасался. Застав их грызню, он с притворным спокойствием брел себе прочь, вымещая свой гнев на других.

– Чего встал? За работу, – в тот день под горячую руку попался У Л ун. – Если думаешь, тут представленье, билет покажи.

Стараясь не прыснуть со смеху, У Л ун поспешил со двора. Отец и две дочери – троица жалких паяцев. У Л ун не встречал прежде столь бестолковой семьи. В этом, пожалуй, и есть основное отличие в жизни на улице Каменщиков и в селении Кленов и Ив. У Лун мерным совком насыпал рис в мешки. С каждым взмахом руки на душе становилось теплее и легче. Этой зимой в городском бытии он открыл для себя всевозможные слабые звенья. Это как бреши в стене. Можно влезть, сжавши тело в крысиное. И я сумею пробраться как крыса. Протиснусь и съем подчистую все зернышки риса, которые там, за стеной. Эта мысль привела его в детский восторг. У Л ун даже пискнул, расплывшись в довольной улыбке.

– Чего по-собачьи скулишь? – хозяин по-прежнему строил сердитую мину. – Сегодня, гляжу, ты доволен как пес. Это что же случилось?

– Не, я по крысиному.

– Точно. На крысу похож. Того и гляди, весь мой рис уворуешь. Я чую, что плутни затеял.

На сохлых губах во мгновение ока застыла улыбка. У Л ун вдруг почувствовал – в этих словах есть лишь доля насмешки. Украдкой взглянув на владельца лабаза, считавшего деньги за стойкой, У Л ун размышлял: «Неужели хозяин готов к встрече с крысой? Неужто, почуяв опасность, он вышвырнет прочь грызуна?» Но У Л ун не боялся покинуть лабаз. Ныне голод его не страшил: ведь его основной капитал – это сила и молодость. В городе, где с каждым днем умножаются фабрики и мастерские, ср едства для жизни найдутся всегда.

У лабаза Большого Гуся по «забрызганной бликами зимнего солнца» брусчатке сновали одетые в «пухлый наряд» покупатели. В шуме и гвалте забитой людьми и повозками улицы Каменщиков иногда можно было расслышать чистейший «дин-дон». Бубенцы старой пагоды. В х аосе полнивших улицу звуков У Л ун’у был мил только звон бубенцов

Глава IV

Хозяин был первым, кому приоткрылась жестокая правда – Чжи Юнь понесла. За последние годы

отец обзавелся не самой пристойной привычкой – входить по прошествии месяца в спальню Чжи Юнь, чтоб тайком заглянуть вглубь ночного горшка. Второй месяц не видя следов свежей крови на грязной бумаге, хозяин с тревогою стал подмечать перемены в сложеньи Чжи Юнь, а однажды увидел, как мертвенно бледною дочь начинает тошнить за столом. «Волны гнева достигли небес». Отобрав у Чжи Юнь плошку с рисом, хозяин хватил ей об п ол:

– Ты, бесстыжая, есть собралась? Если хочешь блевать, так иди и проблюйся!

Чжи Юнь, перепрыгнув рассыпанный п ополу рис, прошмыгнула на двор: «Ва-а-а»... Все жевавшие завтрак на кухне услышали звуки отрыжки и рвотных позывов. У Л ун тоже слышал, хотя и не понял, ни что это значит, ни что этот мелкий конфуз предвещает великие сдвиги в грядущем.

Хозяин с трагической миной увлек Ци Юнь в угол двора:

– Ты не знаешь? Сестрица твоя понесла.

– Я давно ожидала, – Ци Юнь повертела на пальчике кончик косицы. – Дешевка срамила себя дни и ночи.

Хозяин открыл было рот.

– И не надо меня вопрошать. Я что, блудням ее соглядатай? Чай, ты ей во всём потакал, вот и нюхай подарочек. Мало того, что и так в наш лабаз кто ни п опадя пальцами тычет.

– Не знаешь, чей плод? От почтенного Лю, так куда бы не шло. Я боюсь, что покойник Крепыш... – тут хозяин вздохнул. – Так ты знаешь, чей плод или нет?

– Что я смыслю в вонючих делах? – Ци Юнь топнула ножкой. – Её не спросил, что ко мне привязался? Я с ней не блудила, откуда мне знать?

– Так она говорить не желает. Пол н очи с ней бился, ни слова: дешевка бесстыжая! Люди узнают, как я им в глаза смотреть буду?

– Да ты уж давненько, «утратив лицо, смотришь людям в глаза», – окатила Ци Юнь хладным взглядом папашу.

Забросив за плечи косу, Ци Юнь вихрем влетела в торговую залу:

– Быстрее отвешивай: мы закрываемся.

– Как закрываемся? Люди за рисом придут, – озадаченно осведомился У Л ун, наполнявший мешок покупателя.

– Ой, мы тебя не спросили, – Ци Юнь сняла вывеску. – Мы всей семьей на обед к досточтимому Лю. Всё! Закрылся лабаз.

Время шло. Наконец, из гостиной явилось семейство торговцев. Хозяин, напяливший новенький пепельно-серый халат и парадную шляпу, шел первым. За ним выступали две дочки. Ци Юнь вела з аруку или, вернее, тащила Чжи Юнь, отстранявшую вспять свое пухлое тело. Чжи Юнь, может статься, недавно рыдала: глазницы распухли как грецкий орех, а лицо – исключительный день – не покрытое пудрой, казалось болезненно бледным.

У Л ун вышел вслед за семейством на улицу. Что за нелепое шествие! Мрачный хозяин шел медленно и тяжело, на согбенной спине его новый халат испещряли глубокие складки. Ци Юнь, очень часто ступая, тянула сестру, ну а та – что чуднее всего – оступаясь, тащилась за ней, изрыгая проклятья:

– Зачем меня тащишь, тебя отодрать? И отца твоего отодрать, и осьмнадцать колен ваших долбаных предков!

– Чего это с ними? – спросили из кузни.

У Л ун лишь мотнул головой. Возвратившись в лабаз, он окликнул работников: