Рис

Тун Су

Внезапный удар приключился с владельцем лабаза Большого Гуся на глазах завсегдатаев бани. Хозяин, поднявшись из теплой воды, натирал тощий стан полотенцем.

– Вы гляньте, – сказал он кому-то из старых знакомых, – лишь кожа да кости. И это на мне весь лабаз...

Вдруг глаза его вспучились, рот искривился, и следом за капелькой мутной слюны на дощатый настил с гулким грохотом рухнуло сохлое тело. Пока доброхоты тащили его на руках от купален к лабазу, уже приобретший нед уг недержанья хозяин успел окропить их одежды вонючей мочой.

Увидев,

как папу заносят в торговую залу, Ци Юнь разрыдалась.

– Всё в чертовой бане торчал, – она топнула ножкой, – и глянь, до чего доплескался. А мне-то что делать?

Ус аженный в кресло хозяин навел на Ци Юнь обреченный страдальческий взгляд.

– Я всю жизнь свою в поте лица, – застревавшие в глотке слова можно было с трудом разобрать. – Ныне вы обо мне позаботитесь.

Он не сводил глаз с прилавка. На старых засаленных счетах костяшки застыли, сложившись в число – пять десятков и восемь. Как раз его возраст. Хозяин подумал, что годы его сочтены, и цепляться за жизнь с телом, чахнущим день ото дня, больше нет ни малейшего смысла.

Дня через три прекративший торговлю лабаз вновь открыл свои двери. Но сонм покупателей больше не видел за стойкой согбенной фигуры: разбитый ударом хозяин весь день одиноко сидел в темноте своей спальни. С кухни порой доносился густой едкий запах.

– Лекарство, конечно, расширит сосуды, – заверил Ци Юнь прописавший отвар лекарь с улицы Каменщиков, – но само не излечит болезнь. Он ведь тело трудом истомил, сердце думами вымотал. «Душу съедающий пламень» легко до удара доводит. Ты понимаешь, о чём...

На гримасу Ци Юнь было страшно смотреть:

– Не пойму, что с семьей происходит. Чжи Юнь только жрет. Для отца все заботы закончились. А как же я? Мне до см ерти тащить на себе этот драный лабаз?

Спальню хозяина переполнял тяжкий дух нечистот. Прикрываясь раздувшимся брюхом, Чжи Юнь обходила зловонный покой стороной, и одна лишь Ци Юнь что ни день «подтирала мочу, выносила дерьмище».

– Вся дрянь на меня. Что за чертова жизнь, – причитала она, отмывая родительский стан. – У меня не «шесть дланей с тремя головами».

– Ты на меня, видно, ропщешь, Ци Юнь, – испустил, сотрясаясь от резких толчков, мутноватые слезы хозяин. – А мне на кого? Мне на Небо роптать? Крах семьи уже близок. Я чувствую, «бедствия грозные над головой нависают». Ты старую вывеску, ту, что над входом, смени. Может этим отгоним несчастья.

Орудуя палкой с крюком, коротышка Ци Юнь не могла дотянуться до трепанной вывески. Надо скамью из лабаза тащить. Ци Юнь бросилась в зал и застыла на месте – за ней, ковыряясь изжеванной спичкой в зубах, наблюдал привалившийся к двери У Л ун. Весь накопленный гнев разом хлынул наружу.

– Экою рожу, бездельник, нажрал, – сунув палец У Л ун’у под нос, голосила Ци Юнь. – Видит,

я измоталась – глазенки таращит как в театре. «Руки из золота, медные ноги». Пальцем бы хоть шевельнул.

Бросив спичку, У Л ун быстрым шагом направился к выходу, прыгнул под самое небо и ловким движением сдернул полотнище «с тысячью дыр и мильоном отметин».

– Ну как, шевельнул? Так на сердце спокойней?

– Дерьма-то на горсть, а кряхтенья на гору. На, новую вешай! – с по-прежнему темным лицом Ци Юнь бросила в руки У Л ун’а намотанный вкруг деревянного валика холст.

– Бесполезно, – У Л ун с презабавной гримасой обнюхивал новую надпись. – Меняй, не меняй, а лабазу конец. Предсказатель давно это вычислил.

– Ждешь? – вопросила Ци Юнь, устремив на него ненавидящий взгляд. – Дожидаешься этого дня.

Приладив над входом холстину, У Л ун, задрав голову, долго смотрел, как «бессильно трепещет» над улицей Каменщиков снежно-белая с черными знаками вывеска. Новая надпись – У Л ун это понял каким-то чутьем – означала глубокие сдвиги в судьбине лабаза. Вложив пальцы в рот, он пронзительно свистнул.

Ци Юнь, натирая рукою косяк, тоже долго тянула вверх тощую шею. Весеннее солнышко пятнами бледных лучей освещало её изнуренное, с невразумительной миной лицо, на котором страдания прожитых лет сочетались с надеждой на «тутовый лес вместо синего моря». У Л ун, возвращаясь в лабаз, налетел на Ци Юнь, ткнув локтем в её груди. Ци Юнь поняла, он нарочно:

– Скотина! Из каждого шага рад выгадать скотскую выгоду.

У Л ун, сделав вид, что не слышит, убр ался на внутренний двор.

Ему д ень ото дня всё трудней было сдерживать похоть. Полночные буйные страсти колючим плющом обвивали конечности юного тела, грозя стать в любое мгновенье помехой на трудном пути. Развалившись на цвета коричневой меди шелках, У Лун думал, насколько ж тускла и бесцветна была его прежняя жизнь в разнесчастном селении Кленов и Ив. Но всё изменилось, и кто я теперь? Я елда. С обнаженной блестящей головкой елда, что висит для прикрасы у входа в торговую залу. Никто ни читал его мыслей, не видел, как в юной душе океанским прибоем вздымаются и ниспадают валы похотливых страстей, не прознал, что под призрачным светом луны вызревает угроза лабазу.

Отягощенная плодом Чжи Юнь очень быстро приелась У Л ун’у. Естественным ходом вещей целью похоти стала Ци Юнь. Как-то раз та застала неловкую сцену – забившийся в угол У Л ун пускал слюни над малопристойного рода повязкой. Ци Юнь распахнула тяжелую створку, притиснув У Л ун’а к стене:

– Хорошенько смотри, пес бесстыжий. Насмотришься, можешь сожрать эту дрянь.

Половина залитого краской лица показалась в щели меж стеною и дверью: