Рис
Шрифт:
– Я просто смотрел: посмотреть не подсудное дело. Мне яйца за это откусишь?
Ци Юнь рассказала сестре, но та вместо того, чтоб сердиться, взял ась хохотать:
– Теб я– то кто дернул развесить добро ненаглядное? Флаг что ли к празднику? А мужики, они все таковы: что видят, на то и кидаются.
Столь благодушный ответ озадачил Ци Юнь:
– Ну а совесть-то есть у него? А тебя не волнует? Он всё же твой муж.
Чжи Юнь, перестав ухмыляться, вцепилась в свой ноготь зубами:
– Что толку в волненьях? – огрызки пунцового ногтя один за другим облетали
Ци Юнь отвернулась:
– Блевать меня тянет от вас.
С неуклюжим упорством У Л ун продолжал домогаться Ци Юнь, отвергавшей с брезгливою миной его притязанья. Ночами, закрыв дверь на пару задвижек, Ци Юнь забывалась тревожною дремою и как-то раз пробудилась, услышав возню: всунув в щель длинный нож, У Л ун резал задвижку. Увидев во тьме остриё Ци Юнь аж подскочила от страха. Безумная выходка больше пугала, чем злила. Ци Юнь заметалась по спальне, пытаясь найти чем бы выбить елозящий нож. Не желая тревожить больного отца, не решаясь будить любопытных соседей, она не кричала, стремясь незаметно от всех преподать наглой псине урок. Натолкнувшись в углу на известного рода горшок, Ци Юнь бросилась к двери:
– Входи же, скотина!
Ци Юнь распахнула тяжелую дверь. На крыльце истуканом застыл обнаженный У Л ун. Бледный свет проглянувшей сквозь тучи луны омывал его члены.
– Входи, – стиснув зубы, Ци Юнь размахнулась горшком, обдав гостя его содержимым.
У Л ун дико вскрикнул. Ударился оземь обр оненный нож. Хлопнув дверью, Ци Юнь одурело смотрела, как в щель над порогом вливается смрадная жижа. Лишь в это мгновенье, прижавшись спиной к косяку, Ци Юнь стала трястись в горьком сдавленном плаче:
– Что это за жизнь? Только мука и боль. Лучше смерть: так хотя бы спокойней.
Отчасти «робея в смущеньи отверзнуть уста», отчасти страшась осложнить ход болезни – она уповала на то, что, окрепнув, хозяин опять возьмет в руки лабаз – Ци Юнь не решилась поведать отцу о ночном происшествии. Но через день, войдя в спальню больного, она обомлела – лежащий в кровати хозяин сжимал в руках старый, изъеденный ржою топор. Подбежав к его ложу, Ци Ю нь отняла здоровенный колун:
– Да на что он тебе?
Посмотрев на нее парой мутных безжизненных глаз, тот мотнул головой:
– Для тебя. Я вчера с ним полночи возился. Зубами в кровать затащил.
– И зачем мне топор? Скоро лето, поленья не надо колоть...
– Расколи этой псине башку, – устремив в пустоту отрешенный невидящий взгляд, еле слышно промямлил хозяин. – Еще раз пристанет, ты череп ему расколи. Сам я встать не могу, расколи за меня.
Ци Юнь с мертвенно бледным лицом запихнула топор под кровать и, поднявшись, взял ась как ни в чем не бывало выравнивать ком одеяла:
– Я вижу, твой ум помутился, отец. Ты спокойно лежи, о семейных делах не заботься. А с ним я управлюсь.
– Он рода нашего «зловещая звезда». Не погасим ее, и род Фэн канет в бездну несчастий, – хозяин с мучительным вздохом сомкнул докрасна воспаленные, с мутными бельмами на роговицах глаза. – Это жадность моя. Ведь пираты-то золотом л яна [13] четыре всего запросили. Я дал только два...
–
13
Лян – весовая единица для золота и серебра.
– Я просчитался, впустив его в дом, – продолжал изливать разъедавшую сердце досаду хозяин. – Я же не знал, это бешенный пес: бей, лупи – всё равно не прогонишь. Я же не знал, это злая звезда. Рано ль поздно он сгубит лабаз.
– Ну и пусть его сгубит! – Ци Юнь, размахнувшись, в безудержном гневе разбила полночный горшок о ступени крыльца. – Хоть спокойнее станет. Я больше не вынесу жизни такой. Выйду замуж, вы кучу вонючую сами сто лет разгребайте.
Таскавшие рис от тележек в амбар работяги вдруг п одняли гам. Из мешка вместе с рисом на кучу зерна выпал мертвый ребенок. Большие в заплатках штаны, вздутый мяч обнаженного брюха, синюшнее с красным отливом лицо, ледяные оплывшие члены. В сведенных горст ях чуть присыпанный зернами трупик сжимал свежий рис.
Прослышав в чем дело, в амбар заявился У Л ун. Опустившись на корточки у бездыханного тельца, он всунул без тени испуга на смуглом лице большой палец ребенку меж губ. Растворившийся рот был набит пожелтевшими зернами риса. Потыкав рукой в потерявший упругость живот, У Л ун тихо промолвил:
– От риса сырого до см ерти раздуло: сожрал пол мешка.
– Вот несчастье! – у кучи зерна бестолково топталась Ци Юнь, не дерзавшая даже взглянуть на недвижное тело. – В мешок-то забрался зачем?
– Чтобы есть, – обернувшись к Ци Юнь, У Л ун вперил в нее жесткий взгляд. – Он голодный был, что тут не ясно?
– Так вынеси вон побыстрей! – Ци Юнь, выйдя во двор, оглядела торговую залу. – В мешок только сунь: покупатели все разбегутся.
– Да где тебе, дуре, понять. Ты хоть день голодала? – У Л ун запихнул труп в мешок, водрузил груз на плечи, направился к выходу.
– В ров его выбрось, – вдогонку велела Ци Юнь. – И смотри, чтоб никто не увидел.
– Чего суетишься? Ты что ль удавила его? – огрызнулся кипевший от злости У Л ун. – Его рисом раздуло. Понятно?
Испускавший холодный дух смерти мешок тяжелел с каждым шагом. Добравшись до рва, У Л ун сбросил его на траву, напоследок решив еще раз оглядеть труп ребенка. У Л ун распустил бичеву, отвернул мешковину, и перед глазами предстало спокойное, темно-пурпурных оттенков лицо. Захлебнувшийся рисом малыш, может статься, и ты убежал из залитого мутной водою селения Кленов и Ив? Сжав в руках ледяную головку, он, словно желая навеки запомнить ее жуткий вид, еще долго смотрел в мертвый лик малыша. Наконец, приподнявшись, У Л ун оторвал неподъемный мешок от земли, и еще один труп канул в мутное чрево забитого мусором рва. У Л ун думал, что вешние воды вольются в Великий Поток [24] , и малыш, обретя «погребенье в утробах прожорливых рыб», будет вечно скитаться средь бурной стремнины.
24
Великий Поток – нижнее течение Янцзы.