Рис
Шрифт:
Ночью УЛун не успел сомкнуть глаз, как услышал «дон-дон»: кто-то лупит в ворота лабаза. Напялив на н оги холщевые туфли, У Л унпоспешил открывать. У лабаза толпились какие-то люди. У Л ун приподнял выше тусклый фонарь – так и есть: досточтимый с прислугой. Овчарка, вертевшаяся возле ног господина, вдруг звонко залаяла. В кузне напротив, в ближайшей лавчонке открылись ворота и ставни. Незваные гости под взорами сонных зевак наводнили лабаз.
– Я за сыном пришел, – заявил досточтимый У Л ун’у. – Тут мне доложили, сынишка Чжи Юнь
– А с какой еще стати? – У Л ун помотал головой и повел господина на внутренний двор, еле слышно бурча: – Есть хоть что-то мое в этом драном лабазе?
– Прекрасно! Ты, вижу, разумен в делах, – досточтимый легонько пихнул его в спину. – Были бы все так разумны, давно бы Братву распустил: сам бы сделался Буддой – все ружья с кинжалами в реку, и этих обратно на пристань – поклажу на спинах таскать.
Внимая словам господина, У Л ун удивлялся – зачем досточтимый всё это ему говорит? Я, конечно, не пробовал прежде змеиного яда, но мне ли не знать – ты и есть налит ая губительным ядом змея. У Лун, выдвинув выше фитиль фонаря, отворил дверь в покои. Кормившая грудью Чжи Юнь ошалело раскрыла глаза на ворвавшихся в спальню подручных. Теплая краска стыда разлил ась у нее по лицу.
– Сына мн еродила, – потрепав покрасневшую щеку Чжи Юнь, господин отобрал у нее пестрый ворох пеленок. – И вправду похож на меня. Я его забираю.
– Не дам! – завизжала Чжи Юнь, застучав кулачками по спинке кровати. – Сначала пинком мне под зад, а промучилась ночи и дни, так отдай ему даром?
– Ты мне не перечь, – передав заревевшего в голос младенца слуге, господин взял Чжи Юнь за немытые космы. – Ты знаешь, перечить мне б естолку.
Перемежая стенанья портовою бранью, Чжи Юнь разрыдалась, подняв к господину набухшие влагой глаза:
– Как же я? Мне что делать прикажешь? Ведь сам говорил, если чадо твое, то возьмешь меня в дом. Ну и где же носилки? Ты ртом говоришь или ветры пускаешь? Ребенка взять хочешь, а я не нужна?
– Мои слова всегда имели вес, – отмахнувшись, достойнейший Лю хохотнул, ослепив окружающих блеском набитого золотом рта. – В моем доме пять жен. Ты боишься, еще одной места не хватит? А вот от носилок уволь. Ты хоть в зеркало глянь, подобает ли с этакой рожей залезть в паланкин дома Лю?
– Ты всё хочешь меня уязвить, – Чжи Юнь вытерла слезы. – Плевать на приличия: ты мне всю жизнь исковеркал, и я от тебя не отстану. Вернешься за мною когда?!
– Никогда. Если надо, сама приходи, – господин рассмеялся, направился к двери, задумался, вновь обернулся к Чжи Юнь. – Месяцок всё же здесь посиди, чтобы взад от ворот не отправил. Уж больно вы, бабы, страшны после родов. Смотреть на вас тошно.
За дверью – одна за спиной у другого – У Л ун и Ци Юнь наблюдали, как вслед за достойнейшим Лю из покоев Чжи Юнь изливается сонмище слуг и подручных. Пунцовое личико что было сил надрывавшегося на руках у слуги малыша к удивленью У
– Скотина, – чуть слышно ругалась Ци Юнь. – Не под небом наглее скотины.
Вдруг вспомнив о чем-то, Ци Юнь побежала вослед покидавшим лабаз посетителям:
– Вы хоть кормилицу чаду нашли? Непременно...
Никто не ответил. Прислуга почтенного Лю погрузилась в стоявшие у перекрестка повозки. Младенческий плач с каждым шагом возниц становился все тише и вскоре исчез вдалеке. С отвращением плюнув им вслед, Ци Юнь хлопнула дверью.
У Л ун, потоптавшись на темном дворе, возвратился к Чжи Юнь. Та, уставив на мужа два красных раздувшихся глаза, сидела средь сбитой постели.
– Таращишься что на меня? – У Лун ст ал было стаскивать куртку и вдруг передумал. – Я здесь спать не буду: смердит от тебя. Да и после щенка твоего молочищем воняет.
Болтая пустым рукавом, У Лун дунул на лампу и двинулся к двери:
– В амбар пойду спать: там почище.
– Со мною останься, – во тьме заскулила Чжи Юнь. – Ты чего, «волчье сердце, собачья душонка», не можешь со мной посидеть?
– Досточтимый с тобой посидит. Ты же в жены к нему собрал ась? Так чего ж не придет, чтоб с тобой повозиться?
У Л ун, оглядев утопавшую в сумраке спальню, растер левый глаз. Как всегда, тот зудел при попытке увидеть хоть что-то во тьме.
– Левый глаз, он болит. Это вы постарались, имел я осьмнадцать колен ваших долбаных предков. Вы думать об этом забыли, но вы мне должны. Вы мне столько должны, что ни в жизнь не расплатитесь.
Как-то под вечер, когда затянули свои заунывные песни осенние ветры, Чжи Юнь и Ци Юнь собрал ись на семейный совет. Притаившись за дверью, У Л ун наблюдал за их сварой сквозь узкую прорезь замка. Словно злющая кошка – ее отощавшее, желтое, сходное с тыквой лицо заливал ярко-красный румянец – Ци Юнь то и дело взвивалась с визгливою бранью со стула. Чжи Юнь, свесив руки, недвижно стояла напротив сестры: ее губы кривились, мерцали в глазах чуть заметные бусинки слез, она что-то упорно твердила. У Л ун’у за дверью едва было слышно, но суть удалось разобрать: прошел месяц – Чжи Юнь втихомолку взял ась собирать украшенья и платья.
– Я знаю, что все мужики хороши: досточтимый, У Л ун – две кусачие злобные псины. Но мне с господином надежнее: деньги и власть. За двумя я не в силах гоняться. Пора выбирать.
– Если хочешь уйти, не держу. Но У Л ун’а с собой забери. Ты на кой его мне оставляешь? Чтоб замуж идти за него?
– Хоть и замуж. Чего ты боишься? Он сильный, ты будешь его направлять. Я уйду, на тебе весь лабаз. А так в помощь тебе кобелина...
– За доброе слово спасибо! – влепив оплеуху Чжи Юнь, Ци Юнь ст ала её поносить, тыча пальцем под нос. – Ты дешевка сама и считаешь, я тоже дешевка? Ты думаешь, сдался мне драный лабаз? Да не воля б отца, я б спалила давно этот дом. До чего же я зла!