Рис

Тун Су

В лабаз привезли неочищенный рис из Чжэцз ян [23] : зерна мелкие, цвет темноватый. Но даже и столь неприглядный товар уходил нарасхват. Ци Юнь занималась развесом зерна. На самой макушке косица её была скручена в узел, пронзенный увенчанной блещущим камнем серебряной шпилькой. Чжи Юнь, как увидела, сразу признала – её. В день другой она мигом бы вырвала шпильку с клок ом желтоватых волос, но сегодня душа не лежала к скандалу. Чжи Юнь,

сдвинув брови, протиснулась сквозь толчею, разрезая на две половинки толпу покупателей:

23

Чжецз ян – провинция на юго-востоке Китая.

– Трутся тут целыми днями. Купили, продали: от скуки помрешь.

– Мужика своего позови, – закричал из-за стойки хозяин. – Пока он в хранилище дрыхнет, здесь рук не хватает.

Сквозь щель меж прикрытыми створками ветхих ворот Чжи Юнь оглядела амбар. Стиснув в грязной ладони горсть свежего риса, У Л ун, размышляя о чем-то, сидел возле кучи зерна. Роняя за зернышком зернышко, он выводил на полу кривоватые белые знаки. Чжи Юнь пригляделась – «У Л ун». Его имя. Чжи Юнь распахнула ворота. У Л ун не подн ял головы. На его оголенных ступнях красовались две старые раны.

– Да ты у нас грамотный, я погляжу, – Чжи Юнь т уфлей рассеяла зерна. – «Чжи Юнь» напиши. Имя можешь моё написать?

– Я своё только имя умею, – У Л ун, поджав ноги, уселся на пыльный мешок и облапил колени руками. – Опять заявилась меня донимать. Не знаешь, насколько ты мне отвратительна?

– Ты угадай, с кем на торжище я повстречалась.

– Да с кем бы не встретилась, знать ничего не желаю.

– А встретила я господина почтенного Лю, – Чжи Юнь неосознанно дергала взад и вперед створ ворот, издававший противные слуху стенанья. – И знаешь, что мне заявил старый хрыч? Он сказал, что во мне его семя!

– Что ж, может и так. Нет под небом дешевле дешевки.

– А если действительно так? – виновато взглянув на У Л ун’а, Чжи Юнь неуверенным шагом зашла со спины и взял ась растирать ему плечи. – Скажи, если правда, от злости рехнешься?

– Едва ли, – расплывшись в кривой ядовитой усмешке, У Л ун зачерпнул горстью рис и, подбросив повыше, подставил под дождь белых зерен раззявленный рот. – Мне давно всё известно.

Он с треском жевал свежий рис, надувая округлые щеки:

– Вы думали, я дурачок, гладкий камень с дороги: в своем доме дырку заткнете, другим людям рты закупорите. Ну как, заткнули? Глупцы – это вы.

В зеницах Чжи Юнь потускнел былой блеск. В груди с гр охотом что-то разбилась на мелкие части. Последний покров, прикрывавший её тайный срам, был без жалости сорван У Л ун’ом. Невыносимое чувство стыда подкосило обмякшие члены, и с горестным стоном, исторгнутым сдавленной глоткой, Чжи Юнь опрокинулась в кучу зерна.

– Так не надо, У Л ун, –

уцепившись рукой за пол уего куртки, почти заклинала Чжи Юнь. – Ты со мной по-хорошему, а? Не держи ты меня за поганую бабу.

Ей чудилось, тело её обернулось парящим под кровлей амбара обрывком бумаги.

У Л ун хладнокровно смотрел, как Чжи Юнь распласталась на рисовой куче. Мышцы лица его были недвижны, лишь в темных зрачках проступала лукавая злая усмешка:

– Раз по-хорошему хочешь, давай по-хорошему.

Вставив задвижку в пазы, он вернулся к Чжи Юнь, взявшись ловко расстегивать пуговки платья. Чжи Юнь понимала его устремленья, но не было сил дать отпор. Она только шептала, вцепившись в трусы:

– Ну не здесь же, не здесь.

Его сильные руки проворно срывали остатки белья.

– Рот закрой, – зарычал низким басом У Л ун. – Рот закрой и глаза. Их разуешь, тебя в этом виде на улицу выкину.

– Спятил совсем? Не боишься, что люди увидят?

Чжи Юнь сжала веки, последовав новой, едва объяснимой привычке во всем подчиняться У Л ун’у. Холодные грубые пальцы, как струйки воды, растекались по телу. На самых чувствительных нежных местах его руки дрожали неистовой дрожью. Как отвратительны эти толчки. Сколь безумны, груб ы и болезненны страсти У Л ун’а.

Он сыпал зерно на простертое тело Чжи Юнь. Зерна риса, скользя по ложбинке меж полных грудей, пробуждали престранный букет осязаний. Чжи Юнь затряслась мелкой дрожью:

– Ты что там удумал?

У Л ун не ответил. Он тяжко сопел, созерцая раздутое чрево Чжи Юнь, и внезапно, сжав зубы, втолкнул прямо в лоно горсть риса. Чжи Юнь от испуга раскрыла глаза:

– Одурел? Ты чего?!

У Л ун крепко вцепился в ее трепетавшие ноги:

– Закрыла глаза, я сказал!

– Чтоб ты сдох! – прикрывая руками лицо, голосила Чжи Юнь. – Ты, скотина, собрался мне брюхо порвать? Позабыл, у меня там ребенок?

– Чего разревелась? – всё также сопя, продолжал свое дело У Л ун. – Это рис. Он почище вонючей елды. Не по нраву тебе? Оттого что тупая дешевая дрянь. Я тебя научу, как быть правильной бабой.

– Ты дальше так будешь, я жить с тобой, гад, не желаю, – Чжи Юнь колотила ему по спине кулаками. – Уж если женился, смирись. Ты по-доброму что ли не можешь? Убить меня, псина, собрался?

– Чуток опоздала с речами.

У Л ун сплюнул н апол, подн ялся, пошел, потирая ладони, к воротам и, выставив ногу во двор, обернулся, окинув Чжи Юнь беспощадным презрительным взглядом. Та с мертвенно бледным лицом выбиралась из кучи зерна, и с ее белоснежных телес лились зерна сверкающим ливнем. У Л ун был единственным зрителем драмы. Стенанья Чжи Юнь, неспособные поколебать тяжкий камень его очерствевшего сердца, бессильно стихали в пространстве хранилища.