Романс для вора
Шрифт:
Каценеленбоген улыбнулся и снова превратился в этакого милого и доброго еврейского дядюшку.
— Но я думаю, что никаких проблем у нас с вами не возникнет, — закончил он свою речь. — Что-то сегодня жарко… У вас есть «Боржом»?
И разговор перешел на более спокойную тему подготовки тюремного двора к концерту.
Это было вчера, а сегодня, войдя в кабинет, Валуев подошел к стенному шкафу, открыл его и достал бутылку армянского коньяка двадцатилетней выдержки. Налив рюмочку, он поставил бутылку на место, закрыл шкаф и уже поднес коньяк
В это время во дворе тюрьмы раздался дикий визг, будто сразу тысяча автомобилей затормозила юзом, потом прозвучал оглушительный электрический щелчок, а после этого чудовищный голос спокойно произнес:
— Раз, два, три. Раз, два, три. Проверка.
Таким голосом мог бы говорить великан, с любопытством наклонившийся над «Крестами» и думающий о том, растоптать этот игрушечные домики сразу или погодить немного.
Валуев облился коньяком и замер.
Его истерзанное страхом, ненавистью и жадностью сердце забилось, как лягушка, пойманная цаплей, и он выронил рюмку, с тихим звоном и плеском разбившуюся у его ног. В глазах потемнело, ноги стали холодными, а руки задрожали и ослабли.
Усилием воли выдавив из себя дрожь, Валуев посмотрел на разлившийся коньяк и хрипло произнес:
— Блядь!
Привычное заклинание вернуло ему уверенность, он прокашлялся и, снова налив себе в другую рюмку коньяка, выпил его одним глотком.
Подумав, Валуев поставил пустую рюмку в шкаф и, приложившись к горлышку, сделал несколько крупных глотков.
— Во, теперь другое дело, — севшим голосом уловлетворенно сказал он, — а то эти рюмочки… Блядь.
Убрав бутылку, Валуев сел за стол, закурил и выдвинул ящик, в котором со вчерашнего дня лежали спонсорские доллары. Вытащив все пять пачек, он собрался пересчитать деньги, и вовсе не из недоверия, а просто из любви к этим таким приятным, шершавым, зеленоватым листочкам, в которых, как пелось в одной из песен Романа Меньшикова, было все — богатство, власть и слава.
— Ну, слава нам не нужна, — усмехнулся Валуев, срывая с пачки цветную банковскую резинку, — власть у нас и так имеется — дай боже, а богатство, оно всегда полезно…
Но тут на столе зазвенел внутренний телефон, и Валуев, выругавшись, снял трубку.
— Але, — недовольным голосом сказал он.
— Николай Васильич, — это звонил с проходной его заместитель подполковник Голыба, — артисты приехали.
— Ну и что? — нахмурился Валуев. — Не знаешь, что делать? Блядь, ну вы там тупые, блядь! Все ведь уже решено и расписано. Артистов прямо с проходной — на сцену, после концерта со сцены на проходную. И все.
— Проверять?
— Кого, Меньшикова? — Валуев презрительно хмыкнул. — Не надо. А то потом напишет песню про злых вертухаев. Ты лучше скажи: вы проследили, чтобы во время установки этой ихней аппаратуры ни одного зэка во дворе не было?
— Обижаешь, начальник, — ответил Голыба.
— Тебя обидишь, — усмехнулся Валуев. — Ладно, давай выполняй.
— А ты, Николай Васильич, сам-то выйдешь
— Потом, попозже.
— Ну, давай.
Голыба повесил трубку, и Валуев наконец приступил к столь любимому им пересчету и раскладыванию денег на несколько пачек. Пачки получались разные — одна весьма побольше, остальные, числом шесть — весьма поменьше. Каждому — свое!
Концерт подходил к концу.
На сцене сверкали разноцветные огни, из дымовых генераторов валил плотный тяжелый туман, который, переваливаясь через край сцены, падал на столпившихся у сцены зэков, огромные черные колонки издавали звуки, от которых внутренности слушателей искали более удобное положение, а Роман, стоя у самой рампы, размахивал рваной тельняшкой и пел:
… Я снова пройду по граниту Невы, Там, где Петропавловки звон, И воспоминания мрачной тюрьмы Растают, как призрачный сон…
И возбужденные зэки, тоже размахивая какими-то тряпками, подхватили припев:
… Ах воля ты, воля, Желанная доля, Прими и прости, обними!
Прожектора сверкали, дым валил, оглушительные звуки метались в тесном тюремном дворе, и в тот момент, когда свет на сцене неожиданно погас, а с высокой ажурной конструкции полетели в синее балтийское небо ослепительные огни фейерверка, никто не заметил, как на сцену проскользнул одетый в черное человек с закрытым темной повязкой лицом.
Проскользнув между колонками, он подбежал к одной из них, самой большой, повозился несколько секунд и, открыв потайную дверцу, спрятался внутрь. Дверца закрылась за ним, и даже музыканты не увидели, что произошло.
Повторив еще несколько раз рефрен, Роман поднял руки к небу и запрокинул голову. Музыканты поддали жару, звукорежиссер добавил громкости, и через несколько секунд заключительный аккорд резко оборвался.
Толпа завопила, а Роман, тяжело дыша, улыбнулся и сказал в микрофон:
— Спасибо. Спасибо.
Обведя взглядом публику, он сделал серьезное лицо и произнес с интонациями Высоцкого:
— Граждане бандиты! — и продолжил нормальным голосом. — На этом наш концерт закончился. Перед вами выступали я, Роман Меньшиков, и группа «Двенадцатый этап». Желаю всем поскорее потоптать гранит вольной набережной. Спасибо.
Он махнул рукой, и музыканты повторили заключительный аккорд.
Огни прожекторов погасли, и тюремный двор сразу же обрел свой обычный унылый вид.
Вдоль сцены тут же выстроились вертухаи. К микрофону подошел замначальника «Крестов» подполковник Голыба и сказал:
— А теперь все по камерам. И тихонечко, как зайчики. Сами знаете.
Зэки недовольно загудели, но, хоть на зайчиков в этот момент они не походили совершенно, послушно пошли в указанном направлении.
Все они знали, что такое карцер.
Бригада монтировщиков бросилась разбирать сцену, телевизионщики начали сворачивать свое хозяйство, а Роман, подозвав технического директора Гришу Быкова, сказал: