Ронин
Шрифт:
— Да знаю. Только я вот. С поезда меня выкинули спящего, — начал на ходу выдумывать я.
— Что делается то! — Возмутился дядя Миша обернувшись на меня, — Так тебе в милицию надо!
— Надо, — согласно кивнул я, сознавая, что с органами мне связываться никак нельзя.
Они мою сказку быстренько проверят на вшивость и выяснится, что никто из проходящего поезда не выпадал. Да и вообще я не существую.
— Но мне бы одеться сначала.
— Так баба катя тебя и приоденет! От Димки может какие вещи завалялись, да от младшего её что найдется.
Дядя Миша смерил
Подошли мы к домам с той стороны, что выходят на лес. Протащили ноги через горы золы и мусора. Помойная была сторона, а не лицевая выходящая на центральную дорогу.
— Баба катя! — позвал грибник открывая калитку.
На другом конце двора у другой калитки стояла пожилая женщина и смотрела на пыльную дорогу, по которой изредка проезжали автомобили. Женщина словно закаменела телом. Она пристально смотрела на дорогу и мыслями была далеко отсюда, поэтому окрика не слышала.
— Дмитриевна! Принимай постояльца!
Встрепенувшись от повторного крика она обернулась и в замешательстве посмотрела на нас. Не нас она ожидала увидеть. Сбиваясь и нервничая я все же рассказал свою легенду. При упоминании о Димке она оживилась и повела меня в дом. О дяде Мише сразу забыли. И он пропал, потопав со своими баулами дальше. Баба катя засыпала меня вопросами о Диме. Сведения о жизни Дмитрия у меня были мифические и отрывочные, о его жизни моей матери было известно мало. И я говорил, что знал с её слов, а порой импровизировал. Но с каждой минутой врать мне становилось все более невыносимо. Но слава богу расспросы утихли. Открыв фанерный шифоньер катерина Дмитриевна вытащила китель с черными погонами. На погонах желтели две буквы «ТФ».
— Это вот Сашин остался как он с армии пришел, примерь?
Китель был мне мал с первого взгляда, но другой одежды мужского покроя в шифоньере не наблюдалось.
— А что это «ТФ»? — спросил я просовывая руки в короткие рукава.
— Тихоокеанский Флот. Хоть Саша море увидел..
— Баба катя а это правда, что вы из Севастополя? — спросил я, вставляя ногу в штанину брюк, вспомнив семейное предание.
— Димка рассказывал? — улыбнулась бабушка.
— Да.
— Пойдем, покажу. Ой, нет прости ты меня старую, ты ж голодный наверное?
Пойдем на кухню, я пирожков нажарю. Тесто ещё с утра завела. Ты только сынок погоны оборви, а то патруль документы затребуют. Подожди сейчас лезвие дам, да и нитки убрать надо.
Баба катя захлопотала вокруг меня, как вокруг новогодней елки. Пагоны были спороты, нитки вытащены. Я ел обжигаясь очень горячие и вкусные пирожки с ливера. Что такое ливер я не знал, но пирожки были безумно вкусные.
— Баба катя а как вы здесь оказались, если из Севастополя? — продолжил я интересующую меня тему.
— После войны. Документов не было на дом, да и вообще не было. И из соседей никого не осталось подтвердить, что жила я там. А Севастополь город закрытый, пограничный.
— А ваши родственники?
— Родители
Да, все было так, как рассказывала мне мама. Муж бабы кати моряк, участвовал в обороне Севастополя. Попал в плен, был в концлагере, бежал, партизанил, присоединился с отрядом к войскам и погиб при взятии Праги. Его отца в 41 г. расстреляло гестапо. Младшему брату прапрадеда повезло больше. Комсомолец, подпольщик, попал в Бухенвальд и дожил до светлого дня, когда наши войска освободили всех узников. Но после войны прожил недолго, здоровья уже не было.
Размешивая сахар в стакане чая я рассматривал мельхиоровый подстаканник весь в растительных узорах, с серпом и молотом посередине.
— Кушай Игорек, кушай, не стесняйся, вот с картошечкой пирожки горячие!
— Спасибо баба катя, а что же вы сами не едите?
— Да я сытая, да и с картошкой не очень люблю.
— А чего так?
— После войны не люблю я картошку.
— Понятно, одной картошкой питались, — кивнул я.
— Не было картошки. У немецких казарм картофельные очистки собирали и ели.
Мне стало неловко, я бес памяти умял пирожков десять.
— А хочешь я тебе Севастополь покажу?
Баба катя оживилась. Я даже заподозрил, что она каким-то шестым чувством признала во мне родственника. Уж слишком по-доброму, по-родственному она ко мне отнеслась. Да нет, не может быть. Просто одинокая старуха. Дети выросли и разлетелись кто куда. А она осталась одна в пустом доме, где единственной памятью о сыне остался армейский китель и альбом фотографий. Я прошелся по дому. Стараясь запомнить каждую мелочь. Большое дерево в бочке — фикус. Этажерка со старыми книгами. «Зверобой» Фенимора Купера, Граф Монтекристо Дюма, Уэллс, Беляев, Адамов «Тайна двух океанов». Боже мой! какие издания были?! А вот и знакомая уже сейчас довольно потрепанная книга Вальтера Скотта «Ричард Львиное сердце». Она единственная из всех дожила до нашего времени.
А это что? Я опешил. «Мастер и Маргарита» 1957 года издания. Быть такое не может! Ведь издавать его массово стали в 80ых годах прошлого века? Однако! Было такое издание! Было!
Меж тем баба катя выдвинула ящик комода и извлекла на свет альбом.
Тяжелый, в обложке обтянутой синим плюшем, с металлической накладной надписью Севастополь. На первой же открытой страницы незнакомые лица из далекого прошлого смотрели на меня вопрошающе строго.
— Вот это я молодая с сестрой. Это мои родители. Отец Лазарев Дмитрий Максимович и мама Васса Борисовна.
— А кто они были? — спросил я вглядываясь в усатого мужчину лет тридцати в фуражке.
— Отец был инженером в порту. А мама на хозяйстве.
— А вот это мамин брат, — указала бабушка на смуглого красавца, — Самуил Маляр. В 1905 году он уехал в Америку.
Челюсть моя отпала. Вот это новость! Украинская, русская, польская кровь плотно сплелись в славянской дружбе в моем роду. И тут на тебе! В неё затесался некий Самуил!
Ну бог с ним. Меня живо интересовала другая легенда и я решил её проверить без промедления.