Рота, подъем!
Шрифт:
– Никак нет, – перепугано захлопал глазами майор. – Я…
– И не оправдывайся, совсем заврались. Вы врете, а мне потом шею мылят. Не вам, а мне звонил генерал Нефодов и орал. Из-за твоего писаря орал!! – подытожил начштаба дивизии. – Где комполка? Я его сколько времени ждать должен?!
В этот момент открылась тяжелая дверь, и в кабинет вошел командир нашего полка, а с ним подполковник и майор краснопогонники, за которыми стоял уже знакомый мне сержант-писарь.
"В хорошую компанию я попал, – подумал я. – Рядовой, два майора, три подполковника… картинка маслом. Как раз
– Рагозин, – прорычал подполковник, – тебя почему из Гороховца поперли? Дивизию решил посрамить?
– Никак нет, товарищ подполковник, – довольно спокойно ответил писарь.
– Так чего ж ты, сынок? Я же знаю, что ты умеешь? – спросил начштаба дивизии, и, не ожидая ответа, отдал приказ:
– Значит так. Едешь обратно и, чтобы никаких нареканий на тебя не было. Понятно?
– Так точно, – спокойно сказал сержант.
– А Вам понятно? – обратился начштаба дивизии к пехотинцам.
– Так точно, – довольные, что их не зацепило, хором отчеканили старшие офицеры-пехотинцы.
– А ты, подполковник, – вновь огрызнулся офицер на командира нашего полка, – чтобы выслал своего… Слышишь? Своего писаря. Как его там? Неелов? Точно, блин, Неелов. И если еще раз… Все.
Свободны. Мотострелков попрошу еще остаться.
И мы вышли из кабинета начштаба дивизии. Через несколько шагов перед лестницей, закаленный на коврах у начальства, подполковник вышел из оцепенения:
– Так это ты сказал, что не писарь? Так это ты не выполнил приказа начальника штаба?
– Я не мог врать, товарищ полковник…
– Ты Родину предал, ты приказ не выполнил, – не слушая меня, грозно повторял комполка.
– Я никого не предавал! – с болью в голосе выкрикнул я. – Я не мог врать. Не мог!
– А командиров своих ты подставить мог? Щас как дам в морду!! – заключил он свою речь, сжимая ладони в кулаки.
Отсутствие ли сомнений в его возможных действиях, возмущение ли несправедливостью или выработанные на тренировках вместе с группой задержания рефлексы, но я тут же забыв всякую субординацию и местонахождение, развернулся в боевую ко-кутсу-дачи.
– А отдача не замучает? – сжимая перед тощей грудью кулаки, спокойно ответил я.
– Чего? – глаза подполковника выглядели на пять копеек того времени.
– Оставь его, Коля, – тихо сказал майор. – Мы в штабе дивизии.
Тебе нужны неприятности из-за неуставных отношений с "духом"?
– Да я его на "губе" сгною. В Афган отправлю. Пусть он там с пулеметом живет, а не… – серчал подполковник.
– Не испугаете, товарищ полковник. У меня приписка была в десант,
– с чувством гордости сказал я, всем своим видом показывая отношение к низкопробному артиллерийскому полку.
– Оставь его, – начштаба посмотрел на комполка. – У меня есть идея получше. Пошли, по дороге расскажу.
– Ндааа… – протянул подполковник, – как фамилия?
– Курсант Ханин, – возвращая руки в положение подчиненного перед старшим по званию, отчеканил я.
– Как?
Я повторил.
– Откуда ты такой взялся? – явно сочувствуя себе, грустно спросил комполка.
– Из Питера! – надеясь, что это поможет ему вспомнить былую
– Вот в Питер я тебя сейчас и отправлю нахрен. Исаакиевский собор охранять, – сделав ударение на первой части названия произведения зодчества, выдал подполковник.- Исаакиевский собор с пулеметом у меня охранять будешь. За мной.
Пока мы шли по территории офицерского городка, между складами и зданиями дивизии, я пытался вспомнить наличие воинской части около
Исаакиевского собора. Генштаб Ленинградского военного округа находился на Дворцовой площади, на улице, где я жил, был полк внутренних войск, а чтобы около Исаакиевского собора, да еще и имеющее артиллерийское предназначение, я никак не мог вспомнить. Но перспектива служить дома, в Питере был радостная. Хотя какой-то подвох в словах комполка и проскальзывал, но я надеялся, что его слова будут словами офицера. Еще я не мог понять, почему он фамилию переспросил, да так прозрачно про Исаакий с явно одесским акцентом высказался? Разные вопросы носились в моей стриженой голове, но ответа на них я не находил.
Я не слышал разговора офицеров, которые шли на два шага впереди, но о чем была речь, понял сразу, как только мы вошли в штаб полка.
– Солдат, – мягко обратился ко мне майор, – ты все документы сдал в строевую?
– Так точно, еще утром.
– Тогда иди со мной.
– Давай, давай, майор, что б духу его в полку не было. В Афган его, заразу. – И подполковник, отвернувшись, пошел вверх по лестнице
Младший сержант, вскочивший при виде начштаба полка, приложил руку к голове, водрузив на нее пилотку:
– Товарищ майор…
– Вольно, вольно. Ты его документы уже оформил? – спросил майор, показывая на меня рукой.
– Оформляю, – недогадливо проговорил сержант.
– Не торопись, мы его, может быть, обменяем, – продолжая улыбаться чему-то своему, почти промурлыкал майор. – Иди в батарею, курсант, иди, – сказал он мне, и я, пиная камешек, побрел, не торопясь, в наш корпус.
День прошел как в тумане.
"Куда они меня хотят обменять? Я же во взводе ПТУРСистов, у меня и допуск уже подписан. А на кого, на того писаря? Зачем им это нужно?" – такие вопросы вертелись у меня в голове. Вопросами я задавался уже много времени, не находя на них ответов. Можно было пустить все на самотек, да и не мог я ничего изменить ни своими мыслями, ни мечтаниями. Я попал в армию не по своему желанию. Меня никто не спрашивал. В течение нескольких часов я потерял свободу и обязан был подчиняться жесткой, не требующей умения думать системе.
Выпадающие из системы, или погибали, или бежали, или система пыталась от них избавиться, посылая в отдаленные места. Но моя голова, приученная с рождения думать, не могла остановиться. Мне не хватало элементарных знания для минимального анализа ситуации.
Поделиться своими вопросами было не с кем, потому что мало кто был в полном курсе событии кроме майора, но к нему я не мог и приблизиться… Да и кому я мог рассказать, что практически послал комполка? Оценив возможные последствия этой спонтанной реакции, я решил, что рассказывать пока никому не стоит, а утро вечера мудренее.